Прямая речь. Избранные стихи

Скользкие края!

Оступишься, и в студень голомя

провалишься.

А выбраться так сложно,

так невозможно оторвать себя

от липкого желе.

Страшусь упасть

в бесформенную, «ласковую» пасть,

засасывающую как утроба,

перед которой даже двери гроба

не власть – Сезам… бальзам отдохновенья!

Мне проповедуют терпенье

и отовсюду шикают: «Опасен

твой путь, беспомощен протест!

Всем – крест один!»

А я не взнуздан! Не согласен!

Мне ворожат: «Не миновать беды!»,

воркуют про скупой стакан воды,

что не подаст мне в старости наследник.

Жизнь-исповедник

ужасной карою грозит,

а быт шипит: «Ты – паразит!»

Суровая цена – непониманье,

за тихое моё непослушанье:

за дни, облитые глазурью

тоски,

за всё, что пахнет дурью

с позиций положительной судьбы,

где пот, и труд, и рупь взаймы,

где крик детей и коммунальный грохот,

где женщины поют сквозь пьяный хохот

надравшихся мужей,

которым лишь одна понятна доля, —

тем больше алкоголя, чем хужей.

А им хужей, им скучно и темно,

и свет отцовства – мутное окно.

Там всё не радует, там всё не так…

там все любови, списанные в брак,

агонизируют и гаснут без надежды

в одежде кислого желе.

Её не снять!

И судороги счастия не взять

взаймы,

не одолжить, как соли,

той боли сладкой и заветной,

что манит душу безответным:

неведомою лаской, чёрным небом,

рассыпавшимся, как сухая корка хлеба,

на крошки бледные светил,

летящих среди вечных сил

и равнодушных созиданью

и разрушению.

(Лишь вечное блужданье

материи в материи.)

О, нет!

Ненастоящий я.

И прогибается мой клееный скелет

под нерушимостью слепой отваги,

влекущей молодость в объятья быта,

в теплицы ежедневных сорняков,

в тенета нерасчётливых обетов,

в заветов отчих битые корыта,

которые, приняв за корабли,

она ведёт навстречу долгой смерти,

ведёт так медленно, так повседневно,

что жизнью кажется задухи коловерть.