Перекресток пропавших без вести

Паломники заплатили ей задаток, и она купила нам с Эликом подарок – стеклянного человечка. Если смотреть под правильным углом, можно было увидеть все его внутренности. Мы поили его чаем, а потом пошли с ним на войну. На войне получилось неудачно – человечек выскользнул у меня из рук, упал на асфальт и разбился. Мы трубили над ним в трубы, стреляли из автоматов с разноцветными огнями, а потом похоронили со всеми почестями – собрали все его осколки и бросили в озеро.

Мы возвращались домой, шли, понурив головы. Элик спросил: «Уцелеет ли что-нибудь, когда произойдет этот, как его, апокалипсис, когда всадники промчатся, но не контурами, как сейчас, а такими, какими они будут на готовой вышивке?» Я сказал: «Ничего».

Элик стал плакать. Когда мы пришли на нашу улицу, я сказал ему: «Мы что-нибудь придумаем».

Через две недели вышивка была готова. Паломники окунали ее в озеро, а потом кружились с ней на ветру, передавая из рук в руки. Когда на небе появились первые звезды, ткань высохла. Паломники сложили ее и увезли с собой.

Несколько дней спустя по телевизору показывали передачу про специальное зернохранилище. Это был огромный бункер, где-то на Северном полюсе. В него попадали по секретной тропинке, проложенной среди айсбергов и сугробов. Там хранились семена всех существующих на земле растений – от гигантских деревьев и тропических цветов, до крошечной незаметной травинки. Для всех в этом хранилище нашлось место. В передаче сказали, что, если наступит конец света, то растения точно можно будет восстановить – с помощью этих зерен, – и всё опять будет зеленеть весной, а осенью сбрасывать листья.

Я сказал: «Получается, что и придумывать ничего не надо. Они сохраняют растения, а мы будем сохранять жизнь – для этого не нужно оборудования».

– А как мы будем это делать? – спросил Элик.

Я вспомнил, как годом раньше упал с дерева и ударился головой. Мама повезла меня в больницу. Меня положили в холодную трубу и предупредили, что нельзя двигаться и что за мной обязательно вернутся.

В трубе что-то стучало и пощелкивало, а тем временем, как выяснилось позже, на экране в другой комнате появлялись изображения моего мозга, в разрезе, миллиметр за миллиметром. Рассмотрев их вместе, можно было понять про мой мозг все, ничего не упустив. «То же и с жизнью, – объяснил я Элику, – если знать, что в ней меняется, шаг за шагом, слой за слоем, то кто-нибудь когда-нибудь сможет восстановить ее целиком или, во всяком случае, точно узнать, как она была устроена.