Невостребованная любовь. Детство

Чем твоя мать могла увлечь его? Не знаю. Песнями своими заколдовала, что ли? Так и я, вроде, неплохо пою. Егор отверг мою любовь и женился на Марии. Тут ещё меня твоей нянькой сделали. Не могла я ей этого простить. Подговорила Веру, твою мачеху, чтобы та подыграла мне, местные не стали бы мне помогать. Оговорила я твою мать, а Вера подыграла, вот Егор и поверил, что Мария нагуляла тебя и ты не его дочь. Ушёл он от Марии, но женился не на мне, а женился на Вере. Мария во второй раз замуж вышла, за татарина вышла, и жили душа в душу.

Я была уже зрелой девицей, а в деревне сидеть в старых девах стыдно, хоть и время послевоенное. Я не из хилых, хромых да страшных невест, я девка-то видная, сильно задевало меня это. Если бы Мария и татарин плохо жили, не так больно было бы мне смотреть на их счастье. Вот я и его обманула, он ведь залётным был мужем, быстро поверил, что жена гуляет без него.

– Грех-то какой! – вырвалось из груди Нади.

– Да брось, святоша! Каждый в этом мире выживает, как может.

Надя встала, подошла к лавке, где спали её уставшие дочки, обернулась, тётка злорадно спросила:

– Ещё что-то хочешь узнать?

– Это ведь ты в детстве слизывала сливки с кринок с молоком и своровала конфеты со стола?

– Я, кто ж ещё! Мне сливки казались такими вкусными! А ты чего тогда краснела? – улыбаясь, подтвердила Люба.

– Мне казалось, это так стыдно: слизывать тайком сливки, когда все голодают, – ответила племянница.

– Не краснела бы, никто на тебя и не подумал. Ещё вопросы есть?

– Почему ты всегда называла меня Никитишной?

– А ты кто? Никитишна и есть! Та бы не краснела, так бы и не отсидела четыре года за воровство, которого не совершала.

– Люба! – Надя аж вскрикнула, – так это ты была, ты взяла горох?

– Я! Неужели до сих пор не догадалась, тупая ты наша? Я взяла и не жалею. Когда отец с матерью не смогли подняться, и Нина слегла, я решилась. Стала ходить по ночам к сторожу амбара с семенами и, в конце концов, подлегла под него. А ведь я тогда ещё девкой была.

Не горох, так не знаю, выжили бы отец с матерью, да Нина или нет?

– Господи, Люба, покаялась бы ты перед Никитиной, раз уж перед моей матерью поздно каяться, – посоветовала Надя тётке.

– Что? Чтоб я, Любушка-ка Семёнова, перед кем-то каялась! Чтоб я Любушка-ка Семёнова попросила прощения у Никитишны – не будет такого никогда, – гордо выпрямилась тётка.

– Тебе же легче будет. Сними грех с души.

– Легче? А мне и так легко.