Девушка, не любящая солнце

Всё стремительно пробежало перед ней и тут же утонуло в чёрной пелене отвергнутой ею, безжалостной памяти.

И как они запирали её одну в подвале и держали там до целого вечера. Всё, что они делали с ней. Долгие годы унижения и отрешения. Живое сердце, не желающее быть отверженным. …И подушка, каждый день хранящая отпечатки её зубов. Непрекращающуюся никогда душевную боль. Обжигающие кожу щёк слёзы изгоя. Боль, что длилась так много лет, которую приходилось пить снова и снова, – из обиды, горечи, сумасшедшего отчаяния, отрицания, отречения.

Чёрная отрава, когда оставалось лишь скрежетать зубами. Просто потому, что была жива не только она, но и память. Память, что была слишком сильна: кипящее, чёрное бурлящее зелье.

Ядовитая, заполняющая всё существо, как цианид, она снова стала накрывать её маленькое хрупкое тело, и Ника почувствовала дурноту.

Она резко вскочила, когда из глаз её брызнули слёзы, а сердце готово было разорваться от негодования, – сама швырнула стул к спальне и закричала в потолок:

– Выходи! Я не боюсь тебя! Я не боюсь ТЕБЯ!

Серёжа вскочил, подхватил её и прижал к себе.

– Успокойся! Вероника! Ш-ш-ш-ш-ш…

Сколько раз её спасали его нежные руки. Когда ей действительно было плохо. Но сейчас он ничем не мог помочь.

И вообще, в принципе, иногда при всём возможном сочувствии, другой человек помочь не может.

Он не верил ей. Она снова осталась одна, как и тогда.

Да и память, казалось, уже вынесла ей свой приговор.

Ночью всё повторилось, усилившись во много раз.

Она проснулась в глубокой темноте, и повернула голову в ожидании увидеть светящиеся зелёные цифры электронных часов. Их не было.

«Должно быть, опять отключили свет», – пронеслось в голове у Вероники. Чёрный мрак окутывал комнату. Она села на постели, пытаясь нащупать стопами ковёр. Но ноги её чувствовали только воздух. Очертания предметов, мебели, пространства, что стали чуть проявляться, когда глаза привыкли к ночи, тоже слегка изменились. Тьма была тяжёлой и густой.

И тут до неё дошло: ковра под ногами и не было. Она висела в воздухе! Её кровать висела в воздухе.

Темнота была такою же, как и в том сне: чёрной и грозной.

– Прекр-рати! – закричала она больным, хриплым голосом, цепляясь пальцами за простынь, как будто та могла удержать её. Заикание, которым она страдала в детстве, вернулось. Но голос её был решительным, не терпящим возражений. Она не знала, к кому обращалась. – Пр-рекр-рати!

Ничего не менялось.