Сказка Востока

 – Ведь это музей! Кто узнает – конец!

– Да ладно тебе! – удаль появилась в движениях Олега Кузьмича. – Давненько я мечтал вот так с Тимуром посидеть, – он по-хозяйски, попросив меня помочь, положил на пол какой-то замысловатый экспонат и бесцеремонно, скрипя стертым паркетом, пододвинул стол прямо к Тамерлану, по ходу мне говоря: – Ты знаешь, он запретил вино и всякое спиртное, но сам устраивал такие попойки, во время которых напивался вдрызг до потери памяти.

– Да и умер он от перепоя, – встрял в наш разговор и Иван Силантьевич, стал помогать стол накрывать.

Ветер завыл с новой силой, аж засвистел. Все уставились в окно.

– Ну и погодка разошлась, – вымолвил тихо Иван Силантьевич.

– Да-а, – поддержал Олег Кузьмич, и, как сейчас принято говорить у молодежи, он высказался в тему, – вот в такую непогоду во время похода на Китай, – ткнул пальцем в сторону бюста, – он попал в пургу, застрял в Отраре, и его историографы говорят: заболел воспалением легких. А на самом деле Тимур в Отраре устроил грандиозный пир с оргиями, как он любил, и от этой попойки скончался.

– Пьянству – бой! – то ли шутя, то ли серьезно постановил Калмыков. – И вообще смешивать спиртное – опасно.

– Ну, здесь холодновато, – это уже моя провокация.

– Да-да, надо по чуть-чуть, – стал разливать Олег Кузьмич.

– Нам надо работать, – не совсем твердо заявил Калмыков, – ведь завтра девятнадцатое, – один день до сдачи сборника в печать.

– Да ладно, никому твой сборник не нужен, а кому нужен, еще подождет, – как и бутылка, бразды правления в руках Олега Кузьмича.

 – Ну, еще по одной, так сказать, за здоровье… Ой, – вдруг он покосился в сторону Калмыкова, – ты что сказал – девятнадцатое? Вот это мистика! Как раз девятнадцатого января 1405 года Тимур скончался.

– Ровно шестьсот лет, – прошептал Калмыков.

– У-у-у! – завыл ветер за окном.

– Вот судьба, – несколько ниже тон Олега Кузьмича, – как он выставлял отрубленные головы на показ, так и его башку в конце концов выставили… А душа небось мечется, покоя ищет.

– Что это ты о душе, загробной жизни и судьбе заговорил? – еле заметная гнусавость появилась в голосе Ивана Силантьевича. – Ты ведь наш несгибаемый атеист.

– А как не говорить, – задумчив стал Олег Кузьмич, – ведь сказано, будет проклятие, если его откопают. Вот, в июне 1941 года его достали, и сразу – война.

– Брось ты, – небрежен Калмыков, – вторая мировая война уже два года до этого шла и была неизбежна.