Прильпе земли душа моя

Но снова заплачет над черепом князь,

и выползет снова, шипя и смеясь,

змея между тем гробовая.

Так будь ты сторук и стоуст и столик,

а встретится лживый, безумный старик —

не спрашивай, право, не стоит.

Все косточки в горсточке Господа спят,

ковши круговые запенясь шипят

и шипу змеиному вторят.

«А завтра здесь не сыщешь и следа…»

А завтра здесь не сыщешь и следа

от тени, что вдоль стен за мной скользила.

Я улыбаюсь, горькая слеза,

как льдинка, на зрачке моем застыла.

Как в домике игрушечном слюда

не позволяет глянуть сквозь оконце,

так ничего нельзя прочесть с лица,

в котором прежний день уже окончен,

а новый загорится не теперь,

и след слезы не слышен и не виден,

и лишь метель раскачивает дверь,

в которую мы все когда-то выйдем.

«Возьми разбег и с полдороги…»

Возьми разбег и с полдороги

не воротись, не поверни.

Какие горькие тревоги.

Какие солнечные дни.

Какое небо! Листопадом

не захлебнись в разливе рощ,

последним юношеским взглядом

не согласись, что мир хорош.

В полете легкого движенья,

в тени осенней тишины

да не сойдет успокоенье

в твои видения и сны.

«Приснись под утро лествичка…»

Приснись под утро лествичка,

не весть, хотя бы весточка,

хотя б нивесть о чем.

Но издалёка, с вечера,

все сны твои засвечены

негаснущим лучом.

И ты, из зоны в зону грез

замысливший побег,

что над тобою произнес

твой просвещенный век?

И чем сегодня он сверлит

покой дрожащих век?

Тебя и ночь не веселит,

не осушает слез.

Но сквозь – но сквозь бессонницу,

сквозь узкую оконницу

дано тебе пробресть,

чтоб, на решетке распятым,

увидеть в небе аспидном

не весточку, но Весть.