Прильпе земли душа моя

«О тяжесть безвоздушного паренья…»

О тяжесть безвоздушного паренья,

о легкость угасающего плеска.

У райских врат мы обрастаем в перья,

дрожит свеча, трепещет занавеска.

О радуга дождливого терпенья,

о наледь на тропинке перелеска.

У райских врат мы отрясаем перья,

парит полуизмятая повестка

на Страшный суд, замри у райских врат,

у райского блаженства на пороге,

здесь долги сроки, колки проволо?ки,

как проволкой опутанный стократ

Уральских гор заворожённый клад —

легкое перышко в завьюженной берлоге.

«Смотри, сегодня Сена – серо…»

Смотри, сегодня Сена – серо-

буро-зеленая, а я,

иссиня-бледная, весенне

гляжусь в течение ея.

Когда нехватка витаминов

дрожит в слабеющей скуле

улыбочкой псевдоневинной,

скользящей ангельскою миной,

едва заметной, еле видной,

землисто-бледной половиной

Царства Господня на земле,

тогда уткни и лоб, и плечи

в перила Нового моста,

не отразясь ни в том, что плещет

под ним, ни в том, что так трепещет

над нами, там, где ловчий кречет

простор сурового холста

рвет с треском.

своим имуществом убогим,

своим истертым кошельком,

полуразвеянной подушкой,

полупровальной раскладушкой,

затоптанным половиком,

но поклянись, что этот день

в жемчужной сырости февральской,

как свою собственную тень,

до самой подворотни райской

ты донесешь, до тех сеней,

до той ни в свет, ни в цвет прихожей,

куда одни лишь души вхожи,

одни, не только что без кожи

и глаз, но даже без теней.

«Раствори же засне?женные веки…»

Раствори же засне?женные веки

в восходящем сиянии дня,

глянь-ка, около калитки

перехожие калики

стих о Божьем человеке

завели, веригами звеня.

Ты не слушай, не прислушайся – услышь,

натекла в сенях седая лужа с лыж,

не в пол-уха, в полуужасе, не в полу-

глухоте, прижав другое плотно к полу.

Переливчато накрапывает с крыш,

та и оттепель теплее, что не в пору,

ты не слушай, не прислушайся – услышь

хрипло-сладкий скрип лыжни по косогору.

«Господи Боже мой…»

Господи Боже мой,

Свете во мгле!

Мокрого крошева

в черном стекле,

мокрого месива

под колесом,

оклика бесьего

в некрепкий сон,

марева дымного

от сигарет,

друга единого,

коего нет,

зверя столицего

именем Труд —

дай нам сторицею,

пока мы тут.