Запретная любовь

Пили чай, когда пошел снег крупными хлопьями и такой густой, в трех метрах ничего не видно. Да это ладно, все смотрели под ноги, плохо то, что вскоре сходни стали скользкими и носить стало труднее – на спине такая тяжесть, а надо еще сохранять равновесие…

Алексеев закрывал с мужчинами припасенным брезентом груз на берегу, как вдруг раздался испуганный крик – Марта, переходя с баржи на сходню, поскользнулась и упала в реку вместе с ящиком, который несла. Хоть баржа и стояла недалеко от берега, глубина была порядочная.

Марта вынырнула и тут же поплыла за ящиком, на помощь ей уже спешил Алексеев. Бросившись в воду, он поймал ящик и, придерживая Марту, направился с ней к берегу.

На берегу Марта виновата сказала:

– Извините. Так получилось.

– Ничего страшного, Марта. Не беспокойтесь.

– Если что испортилось, я заплачу. Не сразу, конечно.

– Ничего платить не надо. На барже выжмите одежду и можете идти домой.

– Давай, девка, быстрей, а то заболеешь, – поторопила Марту дородная шкипериха.

 – У меня в каюте тепло, посиди, согрейся. Там собака, но ты не бойся, она добрая. И ты, председатель, сходи одежду выжми.

– Я позже.

Кто-то из женщин крикнул:

– Идите вместе, вдвоем быстрей согреетесь.

Но шутку никто не поддержал. Только Марта ступила на сходни, как в спину ей раздалось злое:

– Нарошно в воду упала, чтоб не работать. Немчура проклятая.

Марта дернулась, словно кто ее толкнул, и остановилась. Но другой женский голос сказал:

– Иди, девка, грейся.

Не слушай ее, у нее с детства поганый язык. Надо же, придумала. Иди, дева, иди.

– Действительно, Лиза, что ты на девку наговариваешь? Прыгай и ты, никто тебя не держит. Можешь с этой стороны баржи, можешь с той.

– А вы рады всех пожалеть.

– А почему бы и не пожалеть? Не звери же мы какие – люди.

– Жалей, Клава, жалей. Они твоего Ивана убили, не пожалели. А ты, ишь, добрая.

– Ивана фашисты убили. Да и не тебе об этом говорить.

Пока наши мужики воевали, твой в тюрьме сидел. Так что заткнись!

– Пошли, Клава, – потянула за рукав подругу Усманова, – ее Жорик скоро освободится, вот она и кидается от злости на всех. Опять, скотина, начнет ее бить.

И женщины устало поплелись к барже. Та, которую звали Лизой, крикнула:

– Зато живой!

Но тут же, шагая вслед за женщинами, добавила:

– Да лучше бы его на фронте убили, ребята мне так и говорят.