Нищенка на торте

Рукописи выкуси

Вот я в тени своей прилёг,

чем лайкать девочек в молчате,

к ним заглянул на огонёк —

не смог нашарить выключатель,

могуч, как афродизиак,

которого нельзя растрогать,

и не зацепится никак

проехавший по скотчу ноготь,

врастает в землю берестой

избушка, окнами от пляжа,

кому заплатит за простой

простой геккон без камуфляжа —

одни артрит и геморрой,

остатки мышц и прочей Гжели,

и вспоминается порой,

когда был молод неужели,

примерка раннего брюшка,

лысел, двурушничал, как Познер,

всё норовил исподтишка

подуть чужой собаке в ноздри,

своих заслуг не умаляй,

благословив эпоху нано,

другое чудище лаяй,

и след простыл от каравана.

Нахал страстей

Лопухов сухожилия, нитки зелёной слюны

на щеках щавеля, одуванчиков белая копоть,

разбегается пыль, будто вырваны с мясом блины,

и малину с кустарника детям не велено лопать,

догорает Пиноккио, Золушке туфли малы —

не до сказок в жару, даже ночью, кадилом на леске

молодая луна, в точке сбора кипящей смолы,

опрокинулась вдруг и наотмашь прожгла занавески.

только классика бюст в подворотне не пил ни раза,

без руля и ветрил – за такое и ангела вздрючит

постовой на проспекте, как девки, визжат тормоза,

вьёт верёвки гроза из погрязшей в сомнениях тучи,

пробегает лучом по штрих-коду сухой бересты,

заполняет ватсап пробухавшего прошлое поца,

где голодные стаи комет поджимают хвосты,

а сбежавшим с Земли и на Марсе неважно живётся —

им, пропавшим без вести, что плеск тишины, что аврал,

из-под лобио гор отвратительно эхо хохочет,

там последний пророк сам себе третий короб наврал,

притворился жуком и совсем шевелиться не хочет.