Ковчег

Должна же она была хоть когда-то вернуться домой.

Через неделю он дождался. Через неделю он и разлюбил войну.

– Ой, война-война, будь она проклята… – пропела из открытого окошка невидимая тетенька под бряканье кастрюльных крышек. – А что это за имя-то за такое: Физа? Какое-то не наше.

– Наше, наше, только басурманское оно. У меня золовку так зовут. Хорошая девочка, смешная такая, все время всем рассказывает, как ее имя переводится. Физа – значит серебро или серебряная монетка. Правда, красиво? Тебя вот как зовут?

– Тома.

– Знаешь, как переводится?

– Не, не знала никогда.

– А эти – знают все.

– Физа – серебро. Надо же…

– Ой, бедная она, бедная. Воевала, оказывается. Инвалидность-то получила не за завод, а за войну. Куда ты столько луку сыплешь?

– А сколько надо?

– Половину – в самый раз!

– Так чо там Физа?

– Физа, Физа… Пенсия тебе – не фронтовой паек и не зарплата, а кушать каждый день хочется. Только солдатики ее и кормили. Сама все отливала, формовала, отделывала.

– Хорошие солдатики получались?

– Кривые-косые, как нет-то? Но народ покупал.

– И куда она подевалась?

Пашка напряг весь свой слух. На минутку конечно же стало неловко. Понимал ведь, что подслушивать нехорошо, но узнать о случившемся было необходимо. Он почувствовал свое законное право на это знание и поэтому слушал.

– В дурку увезли, там и отошла.

– Чо такое случилось-то?

– Ты вообще не в курсе, что ли? Дочка к ней с зятем приехали, богатые такие, чистые, с дорогими подарками. А зять-то – настоящий немец из ГеДеэР оказался. Так она же их выгнала к чертовой матери, понимаешь ли. А потом параличом ее сразу разбило, а она все орала чего-то про немецкую овчарку, бедная.

– И где это, интересно мне знать, наши дочери могут немцев себе найти?

– УПИ она у нее закончила, еще в Москве потом училась, понимаешь?

– И чо?

– Обмены там у них с Европой всякие, аспирантуры.

– Ничего себе. Кто теперь в этой комнате будет жить?

– Вот-вот-вот. Мы с тобой, как соседки, имеем самое полное прямое право! Тома, послушай меня, – забирай!

– Мне куда эта комната, я и так кое-как плачу.

– Тогда я заберу.

– Забирай себе на доброе здоровье… Ой, война-война… Надо же… – тихо ответила соседка Тамара.

На той скамейке Павлик ясно понял, что солдатиков он уже никогда не дождется.