Новая мифология

Тогда это касалось скорее филологии: автор не боится сопоставлять, казалось бы, несовместимые эпитеты, образы, не боится того, что чревато поэтизмами, чересчур красивыми словами и оборотами, и эта опасность действительно реальна. Но тем не менее у поэта Милены Макаровой все это работает, все ярко и сильно, что делает ее поэзию узнаваемой и оригинальной. И такое бесстрашие присутствует в стихах автора и сейчас. Смотрите сами:

Часы идут. Часы стучат «тик-так»,

Озвучивая комнатный хай-тек.

И время останавливает шаг,

И время останавливает бег.

И прошлого, конечно, не вернуть.

Но вот зеркальной вечности глоток,

И вновь мгновения скользят, как ртуть,

Или сквозь кровь проходят, словно ток.

Автора не смущает ни «комнатный хай-тек», ни «зеркальной вечности глоток», а главное – это не смущает и читателя, поскольку здесь все на месте, все работает, и сочетания слов пусть необычны, но точны.

Или это:

Вечер перестает быть «томным»,

Он становится двухтомным, трехтомным,

Многотомным, как «Эфрон и Брокгауз»…

Полон слов и ослепительных пауз.

Да, тут не только паузы, но и слова ослепительны и неожиданны, и бесстрашие поэта здесь во всей красе.

Или это:

Споткнуться о тень, поцеловать привиденье,

Фантом приголубить, о призрак щекой потереться…

Но ангел-хранитель, похоже, теряет терпенье —

Когда же закончится это бесстрашное детство?

Тут яркость и необычность поэтических образов сохранились, но вот детство, кажется, действительно кончилось.

Хотя бесстрашие не только осталось, но еще и возмужало. Поскольку теперь это бесстрашие – не только в необычном и даже вызывающем сочетании слов. Скажем прямо: нынешние стихи Милены Макаровой – это уже не прогулки в райском саду собственного воображения. Рай кончился, но не кончилась поэзия – она стала еще сильней, красочней, и я бы сказал, даже откровенней и более жесткой, отражая и преображая наш далеко не райский мир.

И вот этот преображенный мир, мир прошлого и настоящего, бывшего и небывшего, а может быть, и будущего, мир забвения и памяти, – все это существует одновременно, и в реальности, и в поэтическом преображении автора.