Форель à la нежность (сборник)

– Так точно, господин рядовой. Извините, это я, кажется, вам проиграл партию в шахматы? – Он, прищурившись, смотрел мне в глаза.

– Да, на заставе.

– Если я не ошибаюсь, эта партия была вашим последним желанием?

– Да, – кивнул я.

– Тогда выслушайте мое последнее желание.

– Я не собираюсь вас расстреливать. Говорите, если хотите…

– Я хотел бы сдвинуть прицел этой пушки.

– Зачем?

– Вы понимаете, в чем дело. Раз в неделю она стреляет по железнодорожной станции Максатиха и попадает в состав. Но ведь по рельсам не только военные эшело ны ходят.

На прошлой неделе снаряд попал в санитарный поезд. Не стану вам рассказывать, что там было. Я понимаю, что на войне гибнут не только военные…

У меня закружилась голова. Я попал в санитарный поезд?! Я, который никакого отношения не имел к гражданской войне, который и родился-то после первого полета в космос. Я согласен ответить за убийство сержанта. Мне легко объяснить, за что я его убил. Но как мне ответить за пушечную стрельбу?!

– Что ж вы молчите? – негромко спросил офицер.

 – Вы выполните мое последнее желание?

Я не знал, что ответить. Я слишком многого не знал. Я даже не знал, кто у кого в гостях: я у штабс-капитана Бургасова или он у меня.

– Надо подумать… – с трудом выдавил из себя я.

– Но ведь вы не выстрелили сегодня!

– Это слишком разные вещи: не выстрелить и сдвинуть прицел.

Тут я заметил, что на Бургасове сержантские сапоги. Почему-то на душе стало легче, даже не смог сдержать улыбки.

Штабс-капитан перехватил мой взгляд, тоже довольно посмотрел на свои сапоги и потопал несколько раз на месте, желая, должно быть, показать, что они ему впору.

Я промолчал. Промолчал и он. Возникло впечатление, будто убитый сержант, а точнее, не он сам, а его сапоги, нас сблизили и породнили.

– В моей роте вчера один солдат фельдфебеля на штык насадил, – заговорил Бургасов. – Дерьмовый фельдфебель, может, вы его помните: низенький, вихрастый. Перестарался в своем рвении сделать из людей солдат.

Я кивнул.

Было ясно, что он меня не осуждает.

Ночевали мы с Бургасовым в землянке на одной кровати. Во сне он разговаривал сам с собой. Говорил громко и внятно. О каких-то неотправленных письмах, о том, что никогда не покинет Россию, об умершей матери.

Утром я все-таки позволил ему сдвинуть прицел.

– Благодарю, – сухо произнес Бургасов. – Это благородно.

Я пожал плечами.

– Ну, прощайте! – протянул руку штабс-капитан.

– В распоряжение 1-й Донской? – спросил я.