Магнитогорск – Москва

Андрей тоже допивает кофе, пока я придумываю следующий вопрос, и ставит стаканчик рядом с моим, крутит его так, чтобы рисунок оказался в том же положении, что и на моём. Я прыскаю. Мы коротко переглядываемся, и почему-то отводим глаза.

– Ну а животные хотя бы?

– Никого.

– Хобби? – у меня закачивается фантазия.

– Чтение считается?

– Конечно. А что, по-вашему, важнее: друзья или работа?

– Друзья.

– Деньги или здоровье?

– Здоровье.

– Деньги или семья?

– Семья.

– Деньги или… эээ.

– Всё важнее денег. Можете не придумывать.

– Я тогда не понимаю, почему вы столько лет провели на своей работе.

– Раньше мне казалось, что очень важно заработать побольше, построить дом, карьеру, а уже потом можно думать об отдыхе и семье. Но не всегда мудрые мысли приходят в голову сразу. Человек взрослеет и умнеет. Совсем не стыдно признавать, что когда-то заблуждался.

– И почему вас так осенило? Что случилось?

– Буквально месяц назад я подошёл к зеркалу, посмотрел на себя.

Не то чтоб я ужаснулся, я неплохо выгляжу. – Он заигрывающе дёргает бровями, явно надеясь меня рассмешить. И у него получается. – Мне тридцать пять, а кроме работы и пары друзей, таких же чокнутых трудоголиков, у меня ничего и нет.

Я понимающе киваю. Сколько дней за последние годы я провела не в офисе, можно посчитать на пальцах.

Мы ещё немного болтаем о работе. Когда беседа сходит на нет, мне даже немного досадно. Если никто из нас не злится, не язвит и не ведёт себя как душевнобольной, общение выходит довольно приятным.

Андрей смотрит в окно: на улице уже стемнело, и, кроме чёрных силуэтов деревьев, глазу зацепиться не за что. Молчание затягивается, и я сама начинаю разговор:

– Вот вы сказали, что поступиться принципами не стыдно.

Он разворачивается, как мне кажется, с удовольствием и кивает:

– Ну, допустим. Хотя я не совсем так сказал.

– Мне кажется, что человек уже в восемнадцать должен знать, как ему жить, что в жизни главное, поставить цели и придерживаться чёткого жизненного плана.

– Как у вас всё просто! – Он хмыкает, после небольшой паузы добавляет: – Вот я, например, в детстве ненавидел Америку, всеми фибрами…

Я открываю рот, пытаясь сказать, что детство – это не восемнадцать, но он поднимает ладонь, останавливая меня.

– Нет, не в глубоком детстве, а в сознательном. В шестнадцать уж точно, может, и в восемнадцать, не помню. Невелика разница.