Материнское воскресенье

И теперь ей казалось, что все это, то, чем они только что занимались, – тоже некие двери, двери в ту наивысшую область человеческих отношений, где царит полная взаимная обнаженность, духовная и физическая.

Ощущение полного покоя. Только сегодня она его испытала по-настоящему. Сегодня оно было в три раза более настоящим, чем в любой другой день: никогда еще у них не было такого дня, да и не будет никогда, ибо такое повторить невозможно.

Джейн почти докурила свою сигарету и загасила окурок, переставив маленькую пепельницу на узкую полоску простыни между ними – она, безусловно, имела на это право.

Это все-таки ее живот, а не столешница, могла бы сказать она, и ей не хотелось бы, чтобы он тыкал ей в живот своим окурком – хотя на самом деле ей это было даже приятно. И как же часто впоследствии она будет вспоминать ощущение прохладного донышка той пепельницы, которую он водрузил ей на живот!

Впрочем, она довольно быстро пожалела, что вела себя как привереда и нахалка.

Лучше бы она вообще к этой пепельнице не прикасалась.

Пол вынул сигарету изо рта и, держа ее вертикально не над пепельницей, а над собственным голым животом, сообщил:

– Я должен встретиться с ней в половине второго. В отеле «Лебедь» в Боллингфорде.

Больше он ничего не прибавил, не сделал больше ни одного движения, но у нее возникло ощущение, словно он только что нарушил некие магические чары. Впрочем, она, так или иначе, должна была предвидеть нечто подобное. Хотя ей казалось, что сегодня волшебное провидение могло бы и освободить ее от этого «должна была».

А на что он потратит остаток этого дня? Одну его часть он уже отдал ей, но эта крошечная порция не может длиться вечно. Или все-таки может? Нет, один крошечный эпизод никак нельзя растянуть на целую жизнь.

Она не пошевелилась, но внутренне, пожалуй, напряглась. И сразу почувствовала себя совершенно иначе: на ней словно неким невидимым образом появилась ее одежда, и она, пожалуй, снова начала превращаться в горничную.

Впрочем, и он не пошевелился. Казалось, он, застыв в неподвижности, пересматривал – или даже опровергал? – только что сказанное. Он ведь вовсе не обязан тащиться на это свидание, верно? Кто сказал, что обязан? Он вообще, черт побери, не обязан делать то, чего делать совсем не хочется! Вот возьмет и будет просто лежать, послав ко всем чертям это дурацкое свидание.

И он всегда называл свою невесту «она», а не «Эмма».