Выключить моё видео

Помню, как папа удивлялся, когда ей дали вести у нас историю. Она же не историк, говорил, что же, просто учебник вам вслух читать будет? Так это можно и дома.

А нам было всё равно – историк или нет, когда нравилось. Нравилось уже подросшими спускаться на первый этаж, садиться за парты, немножко уже низковатые. Вела она в четверг только, заменяла. Потом нашли настоящего историка. Историчку.

Ему вроде как всё равно. Извините.

София Александровна помолчала ещё, потом:

За что, ты разве виновата? Хорошо, я поняла.

Чтобы вы больше мне не писали, пойду читать на кухню и ждать, когда мама сварит овсянку.

Мы на пять месяцев купили «Геркулеса» – пачки стоят в стенном шкафу, и мама достанет одну, задумается на мгновение, прежде чем открыть, – точно это важное. Потом объяснит: если одну пачку откроешь, четыре останется, а я рассмеюсь – что же, теперь овсянки не купим, смешно. Сейчас выйду в магазин, сколько хочешь тебе пачек принесу. И вообще чего угодно принесу, «Пятёрочка»-то работает.

Но мама покачает головой – нет, не понимаешь.

Можно сколько угодно пачек принести, не в том дело. «Геркулес» всегда в продаже будет, если не случится чего-то совсем страшного, непоправимого.

Просто что будет, если мы действительно должны будем запастись самым важным – и не выпустят больше, всё, скажут, надо было раньше думать? Тогда будем сидеть над каждой пачкой, над каждым зёрнышком.

Ставлю телефон на беззвучку и иду на кухню.

На плите уже стоит молоко, разбавленное водой.

– Доброе утро, мам, – говорю.

Мама стоит в домашнем платье с короткими рукавами, с расчёсанными после бигудей волосами – получились волны, красивые. Отчего-то дома стала одеваться и краситься как на работу, не понимаю такого. Ей и в «Zoom» не с кем встретиться…

– Доброе. Будешь овсяную кашу?

– Буду. Что-то уже голодная, хотя всего два урока прошло. Ужас.

– Вы что, не ели ничего с папой?

– Да как-то нет. Кофе пили.

– Кофе на голодный желудок – просто прекрасно. У отца и так язва была.

– Не знала.

– В армии заработал. Он говорил. Какой-то нутряной жир там в перловку добавляли, мерзость.

– Только не перед едой давай. Какой ещё нутряной жир – разве есть такое?

– Сама же просила, чтоб не за едой.

– Язва, да… Ну так это когда было-то, – сажусь под форточку, на папино место.

– Там же не лечили. Вот и осталось на всё жизнь.

Что могло на двадцать пять лет остаться – или сколько лет назад он служил? Двадцать, не меньше.