Выключить моё видео

Кажется, что на волосы смотрят немного больше, чем на лицо.

И хорошо. Не хочу, чтобы смотрели.

Есть пять минут кофе налить?

В квадратах «Zoom» у некоторых пустые окошки.

Я останавливаю видео, иду на кухню за кофе. Пусть на фотографию теперь глядят – ведь не появится же София вот прямо сию секунду. Вообще-то она не сильно опаздывает, просто мать Яны пишет всем за пятнадцать минут до урока – мол, шевелитесь, подключайтесь. Кто-то и впрямь подключается, я, например.

Теперь приходится ждать Софию и думать про сочинение, которое не сдала.

Наверное, можно будет ещё сегодня прислать – прямо во время урока. Ой, извините, скажу, только сейчас вспомнила, что не отправила.

Она скажет – ничего страшного, главное, чтобы вышло очаровательно. То самое слово. Она в меня верит. Но очаровательно не получается никогда.

На кухне папа.

– Не началось ещё?

– Нет. Учительницы нет.

– А куда она делась?

– Не знаю. Просто нет пока.

– Но ей хотя бы написали?

Подумала – правда, ведь наверняка никто.

И я не буду.

– Да ещё только пять минут прошло. Или меньше. Бывает, что опаздывают.

– Всё равно странно. Идти не надо до школы, собираться… Встал, умылся наскоро – и включай себе. Что опаздывать-то. Странная учительница. Я стараюсь на лекции всегда вовремя, а то и раньше.

Может быть, тебя ждать не будут, чуть не сказала я. Не сказала. Потому что его, конечно, подождали бы, может, ещё и дольше. Потому что – студенты, разумные, взрослые. Он работает в пединституте двадцать лет.

То есть это он так до сих пор говорит – пединститут, а вообще-то название другое. Я, наверное, тоже поступлю – и тогда узнаю настоящее название.

Папу любят.

Но будь я его студенткой, то посидела бы пять минут и отключилась.

Хотя я тоже люблю его, и всё такое. Он никогда не пил, не кричал на маму, а меня шлёпнул – только один раз. Он думает, что я не помню.

Но нет.

Это он не помнит и хочет, чтобы я забыла.

Я тогда неплотно закрыла дверцу холодильника, и из морозилки натекло в тарелку, где лежала копчёная колбаса.

Папа захотел сделать бутерброд, достал тарелку – а там вода, густая такая, черноватая. Не орал, ничего такого, а так, шлёпнул в сердцах. Мне лет семь было, и болело потом, саднило, хотя шлёпнул несильно и сам стыдился, заговаривал первым, а на следующий день шоколадку принёс. Шоколадку невкусную, горькую, съела две дольки, а четыре родителям оставила. Простила – вернее, сделала вид, что не обижалась.