Лопухи и лебеда

Все увереннее звучал глубокий басовый голос, томился, спрашивал с мукой, и не находил ответа, и терялся в струящемся лепете верхов.

Бег узловатых пальцев завораживал. Мелодия рванулась из плена, набирая силу, раскаляясь от сдерживаемой страсти, и все смолкло.

В тишине повторялся влажный цокающий шорох. Оцепенение схлынуло.

– Что это? – оглянулась Маша.

С непередаваемой ухмылкой старик кивнул на буфет:

– Спит!

Старуха в самом деле спала и во сне причмокивала.

С порога Маша спросила:

– Мне звонили?

Васильков, дремавший перед погасшим телевизором, заворочался в кресле и не сразу сказал:

– Звонил какой-то… Волосатый.

– Ты по голосу слышишь?

Не дождавшись ответа, она ушла к себе в комнату, включила магнитофон. Она растворила окно, вытрясла пепельницу в темноту, побросала тряпки с дивана на стул. И, забравшись на диван с ногами, уткнулась в учебник.

Играла музыка, Маша читала. Васильков зашел и стал в дверях, засунув руки в карман халата, кисло глядя на Машу.

– Хоть бы ты замуж вышла! – буркнул он.

– Лучше ты сам женись. А я еще немного подожду.

Вскоре она услышала, как он стучит в стену. Маша остановила пленку.

– У меня глотка не луженая, я не могу двадцать раз орать, – долетел его недовольный голос.

– Что случилось?

– Танька тебе конспекты принесла.

Маша отправилась за конспектами.

– Может, тебе правда жениться? – сказала она.

– Мне и так несладко.

Она взяла тетрадки, на которые он показал, и задержалась у двери.

– А вы с мамой хорошо жили?

– Нормально… – Он удивленно посмотрел на нее.

– А то я не помню! – сказала она с горькой улыбкой.

– Что ты помнишь?

– Все время ругались… Мама плакала часто. Я помню.

– Жили не хуже других, – обидчиво возразил Васильков. – Поругались, помирились – без этого не бывает.

Странное выражение покорности и тревоги, что-то собачье промелькнуло в его лице.

– Маме все время казалось, что ее хотят обидеть, – мягко сказал он.

– Кто? Ты?

– Все. И я в том числе… – Он отложил журнал. – Как-то пришел ко мне сослуживец. Ты его знаешь, Кошелев из Госстроя. Он тогда еще совсем мальчишка был, в аспирантуре учился. Пришел по делу, часа два просидел. Мать нас обедом накормила. Только он за дверь – с ней истерика. “Этот хам, молокосос меня третировал, а ты ему слова не сказал! Чтоб ноги его не было в доме!..