Лопухи и лебеда

Она перебинтовала ему ногу и подмела осколки.

– Совсем сдурела? – сказал он, обнаружив, что из глаз у нее бегут слезы.

– Чашка-то последняя была, из теть Катиного сервиза. На свадьбу даренная… – Она улыбнулась виновато, утирая ладонью мокрое лицо, и заторопилась, высыпала картошку в раковину, поставила чайник. – Может, к Леше сегодня съездим?

Отец не отвечал. Сорвав с календаря листок, он читал на обороте.

– Опять на целый день пропадешь? Чего ты, ей-богу, туману напустил? Устроился ты или как? Все спрашивают, а я и не знаю, чего сказать, прямо стыдно… Боишься, что я денег попрошу? Не бойся, не нужны мне твои деньги.

Жили мы без этих денег, не померли, и еще проживем… Толь, ты бы хоть разделся, а то прямо как в казарме.

– Ты его не трожь, – ухмыльнулся отец. – У него с утра мыслей, как у кота блох.

Толик сбросил ноги, сел.

– А то – поехали к Леше, послушай ты меня разок! – канючила мать, а пальцы ее сновали без передышки, текла между ними картофельная шкурка. – Даст Алешка денег, вот увидишь.

Упаду в ножки – и даст. Как-никак брат. Он тебе добра хочет, Федор. Чего тут хорошего? А там – и картошка своя, и лес под носом. Через улицу Тараскин полдома продает, с огородом, поторговаться можно. От шоферни проклятой за тридевять земель…

– Совсем ты сдурела, – сказал отец.

По его губам бродила кривая ухмылка, и обиженная, и нахальная.

За окном посветлело. Мать погасила лампу. Толик вздернул на плечо сумку с красной кошкой и ушел.

– Да поешь ты хоть раз как человек! – закричала мать.

 – Господи, что за люди такие…

Бита унеслась в горячий воздух, закувыркалась, легла на размякший асфальт.

Он раз за разом промахивался. “Письмо” оставалось нераспечатанным. Биты летели в заградительную сетку, и она вздрагивала, дробно звеня.

Он скинул рубаху, выложил “пушку”.

Он снял темные очки. На стройку вползал самосвал, исчезая за стеной цементной пыли. Солнце слепило, все резало белизной – дощатый забор, дом, подросший на несколько этажей, закаменевшая в колеях земля.

Он дал глазам привыкнуть и взял биту.

Лицо его заострилось, твердело, словно проступал его костный каркас. Сухой тревожный огонь разгорелся в глубине зрачков, и он, вскрикнув, бросил.

Бита угадила в самое подножие “пушки”.

Помешкав, он подошел к сетке. Собрал городки, снова выложил “письмо” и вернулся на дальний кон.

В вестибюле было столпотворение, стояли на площадке и в коридорах. Голоса гулко отдавались под потолком.