Милостью Божьей

Взлетел на столб он у забора,

Соседских курочек позвал:

– Ку-ка-ре-ку! Нашёл зерно!

Скорей, пшеничное оно!

Недолго куры собирались,

Но он успел сообразить,

Что очень мило срифмовалось,

И дальше может так же быть!

И смотрят куры удивлённо:

С соседом – что случилось вдруг?

Рифмует воодушевлённо

И машет крыльями петух!

И преклоняются наседки

Перед талантом петуха,

И просят юные соседки

В альбом им написать в стихах,

Поют все хором дифирамбы,

И обещает им поэт:

– Узнаю, что такое ямбы,

Поэму выпущу я в свет!

– Поэму! Ах!

– Роман в стихах!

– Какой талант у петуха!

Конечно, самообразование было всю жизнь.

Но ещё было и самовоспитание. И тоже книгами, больше просто негде было черпать.

Началось с «Клима Самгина» – никто, никто не мог дочитать книгу до конца. Положение обязывало, и я дочитала. И вдруг начала мучиться, что мы с ним похожи! Я такая же слабая, безвольная – в общем, всё самое отрицательное в нём примерила на себя.

Оказалось впору.

Маятник качнулся в другую сторону, и опять до предела, до высшей противоположной точки. Я судила себя самым строгим судом, не действия даже, – помыслы, побуждения.

И это осталось на всю жизнь. Какие-то свои поступки я себе так и не простила, – что называется, суд без права на помилование. Жизнь от этого становилась всё сложнее.

Есть выражение – круг общения. У меня нет, и не было круга общения, как такового, были концентрические круги. Дальнему – прощала всё или почти всё.

Меньше всего – себе и ближнему кругу. Правда, с возрастом стала мягче.

Как удерживаются самые близкие друзья! Наверно, мы просто одной крови.

А может, маятник постепенно возвращается к какому-то естественному равновесию?

Тогда он стоял в самой крайней точке. Кто я? Что значу в жизни, что могу, что смогу, когда стану взрослой?

Я пишу стихи – ну и что, кому они нужны, когда есть Пушкин, Лермонтов, Тютчев… О Цветаевой, Ахматовой, Мандельштаме, даже Есенине мы и слыхом не слышали!

Пушкина я знала наизусть, и стихи, и поэмы, и целые страницы «Евгения Онегина».

Странно, это служило не предметом подражания, а камертоном вкуса.

Мучилась – что я могу добавить к нашей великой литературе, что могу сказать людям нового? В искусстве, в литературе тем более, как говорил когда-то Пётр Первый – неважно, что по другому поводу – каждый баран должен висеть за собственную ногу. За меня здесь никто ничего не сделает и не скажет.

10.