Милостью Божьей

Словно меня ударили, словно земля разверзлась подо мной.

Кто-то из девчонок сказал на переменке:

– Не переживай, ему просто нравится твоя мама, а она ему от ворот поворот!

Но вот мама собирается уходить после работы. Сидит у мутного зеркала своего трельяжа, подкрашивает брови, они у неё короткие, как сейчас у меня, удлиняет их чёрным карандашом. Проводит по губам яркой помадой. Ногти у неё тоже ярко-алого цвета.

А я стою, прислонившись к дверному косяку, и думаю, – когда же это кончится, когда она постареет, ей ведь уже больше сорока! Как сейчас мне стыдно…

Мне шестнадцать лет, нужно получить паспорт.

И вдруг мама сказала:

– Я договорилась с Марией Соломоновной, у неё домовая книга. Она напишет, что ты русская.

– Зачем?

– Чтобы тебе легче жилось. Ты не похожа на еврейку, пусть никто тебе не колет глаза…

– Я не хочу. Пусть будет правда.

– Когда ты станешь взрослой! Я не знаю, что делать с твоими книжными представлениями о жизни…

Мария Соломоновна сказала только:

– Дай тебе Бог счастья, детка.

Мы взрослеем неправильно, зигзагами, как деревца на скупой почве. Школа не помогает этому, и дома тоже некому помочь.

Собираемся у Лильки во дворе на скамеечке, и поём тихонько Я так люблю петь, и не стесняюсь уже петь на людях! Я и в походы позже ходила, по-моему, только из-за песен у костра.

Темнеет. Идём на Энгельса, это наш ростовский Бродвей. Вечером его заполняет нарядная шумная толпа.

Ещё прошлой весной мама не разрешала мне гулять здесь, значит, даже она признаёт, что мы выросли!

Лавируем между степенными парами, кричим, слишком громко смеёмся, на нас обращают внимание. Сказал бы кто-нибудь, что нельзя так себя вести, это некрасиво и невоспитанно…

Вечером рассказываю маме:

– Знаешь, сегодня на Энгельса я встретила ребят из Белогорки. Я так обрадовалась, подбежала к ним…

– Ты не должна была показывать им, что обрадовалась.

– Мама! Чему ты меня учишь!

– Жизни, Света, жизни.

Она долгие годы учила меня жизни, – безуспешно, по её мнению. Когда в очередной раз ругала меня за что-то, звучала фраза:

– Ты не меняешься, у тебя всё на лице написано. Какой была в пятнадцать лет…

И была новая весна.