Рыжая всадница, и Чуть грустно…

Весёлым серебром рассыпалось то новое, карнавальным серпантином строчило по воздуху.

– Джаз! – расхохотался ректор. – Да, это джаз! Серёга, мы с тобой такого никогда не бацали. Этот негритоса импровизирует. Африка сочиняет! Давай, давай, душа моя, – то вслух, то почти про себя шептал он.

Итак, ему захотелось усесться рядом, да в четыре руки… Парень как почувствовал. Обернулся и крикнул:

– Бери клавиши! Мне стукать надо.

Сердце Сергеича колотилось, колотилась вся внутренность. Но было не страшно. Было смешно, весело.

И по весёлому дрожали руки. Ректор как солдатик, как мальчишка вскочил, опрокинул стул и перебежкой – к роялю. Интуитивно подхватил и пошёл, и пошёл разливаться серебром.

А серебро лилось щедро. Александр Сергеевич хохотал во все горло. Африка же вовсю дубасил по барабанам. То вдруг затихал, то дребезжал тарелками. Это был праздник. Праздник музыки.

Сергеич подхватил сакс и задул. Всю тоску свою по жизни, по джазу вдувал в лёгкий металл.

Вот последнее серебро прошелестело с тарелок на клавиши, на пол, закатилось под столы, на подоконники, за окна и смешалось с ливнем.

Нежно, как флейта, закончил и ректор, посреди зала, на коленях. Казалось, замерло всё в радиусе пяти километров. Александр Сергеевич плакал.

Через минуты две он вспомнил про Африку. Тот с восхищением глазел на Сергеича.

– Ну, Африка… Ну ты даёшь… – проговорил сквозь слезы ректор.

– Я завтра идти за решением, хорошо? – осторожно спросил этот юный волшебник джаза.

– Ты что? О чём ты? Какое решение, мой ты дорогой… В Москве такого не бывало.

Какая Москва, Нью-Йорк описается шоколадом, душа моя!

– Мне идти надо. Я буду завтра за решением, – Африка начал было вставать.

– Ты че? Совсем, что ли? Да я тебе этим саксофоном по башке и к батарее привяжу. Ты че?! Сядь! – скомандовал ректор. – Пойдёт он…

Сергеича лихорадило. Он тяжело поднялся с колен. Парнишка стоял, улыбаясь. Но было видно, что он хорошо струхнул.

– Мистер Лермонт… – попытался воззвать к милосердию ректора этот удивительный абитуриент.

– Какой Лермонт? А… Да это так. Брось ты, милый. Это я так, – махнул дружелюбно, совсем по-отечески Сергеич. – Сядем, милый у окна, отдышаться чуток. Понимаешь, я только теперь понял. Джаз – это ведь праздник музыки. Её свобода! Это так же, как ты у них там праздник, Пушкин ты мой. А я думаю: в чем дело? Пушкин да Пушкин. Так вот что ты был тогда для них. Радость ты моя серебряная. Ты сиди, сиди… Понимаешь, что жизнь моя была? Ничто, грязь.