Я Вас люблю всю жизнь и каждый день

Сердце сразу сказало: «Милая!»

Всё тебе – наугад – простила я,

Ничего не знав – даже имени!

О люби меня, о люби меня!

Вижу я по губам – извилиной,

По надменности их усиленной,

По тяжелым надбровным выступам:

Это сердце берется – приступом!

Платье – шелковым, черным панцирем,

Голос с чуть хрипотцой цыганскою,

Всё в тебе мне до боли нравится, –

Даже то, что ты не красавица!

Красота, не увянешь за лето!

Не цветок, – стебелек из стали ты,

Злее злого, острее острого,

Увезенный – с какого острова?

Опахалом чудишь, иль тросточкой, –

В каждой жилке и в каждой косточке,

В форме каждого злого пальчика, –

Нежность женщины, дерзость мальчика.

Все усмешки стихом парируя,

Открываю тебе и миру я,

Всё, что нам в тебе уготовано,

Незнакомка с челом Бетховена!

    14 января 1915

10

Могу ли не вспоминать я

Тот запах White Rose и чая,

И севрские фигурки

Над пышащим камельком…

Мы были: я – в пышном платье

Из чуть золотого фая,

Вы – в вязаной черной куртке

С крылатым воротником.

Я помню, с каким вошли Вы

Лицом, без малейшей краски,

Как встали, кусая пальчик,

Чуть голову наклоня.

И лоб Ваш властолюбивый

Под тяжестью рыжей каски.

– Не женщина и не мальчик,

Но что-то сильней меня!

Движением беспричинным

Я встала, нас окружили.

И кто-то, в шутливом тоне:

– «Знакомьтесь же, господа».

И руку движеньем длинным

Вы в руку мою вложили

И нежно в моей ладони

Помедлил осколок льда.

С каким-то, глядевшим косо,

Уже предвкушая стычку, –

Я полулежала в кресле,

Вертя на руке кольцо.

Вы вынули папиросу,

И я поднесла Вам спичку,

Не зная, что делать, если

Вы взглянете мне в лицо.

Я помню – над синей вазой –

Как звякнули наши рюмки!

– «О будьте моим Орестом!»

И я Вам дала цветок.

Смеясь – над моей ли фразой? –

Из замшевой черной сумки

Вы вынули длинным жестом

И выронили – платок.

    28 января 1915

11

Все глаза под солнцем – жгучи,

День не равен дню.