Упорная Нюся

Наташа делала вид, что внимательно смотрит телевизор, с трудом хлопала глазами, чтобы не уснуть. Лёша завёл разговор, оттягивал время:

– У-у-у нас тоже было хорошо до пожара. Ремонт собиралися делать, нам и обои дали.

– Так делали бы, – недовольно сказала Масяка и нахмурила брови.

– Обои сгорели, – вздохнул Лёша.

– При чём тут обои? Лень-матушка вперёд родилась. Самим нравится в грязи сидеть. Натаха, постираться можна? Можна, – сама и ответила Масяка.

В глазах Масала уже появились прыткие чертята:

– Татарин! Да вы никогда хорошо не жили.

Ещё до пожара вам свет отрезали, сидели, как кроты в норе.

– Ну и что? Зато у нас был порядок, – оправдывался Лёша.

– Порядок! Ха! Да ты порядка в глаза не видел.

– Видел, – как-то неубедительно ответил Лёша.

Масалу вдруг стало жалко самогона, выпитого соседями за здорово живёшь, стала противна их житейская беспомощность и весь их зачуханный вид, он взял и брякнул:

– Это я вас поджёг.

У Наташи широко раскрылись глаза, она уставилась на Масала.

Масяка тоже удивлённо смотрела на сожителя. Лёша резко встал.

– Саня, за т-та-кое морду бьють.

– Бей, если достанешь, – самоуверенность Масала отпугивала Лёшу.

Масал был мельче Лёши, но имел большой опыт уличных драк и большую наглость, многие его побаивались, и Лёша тоже.

– Саня, ты мне не друг! Натаха, пошли отсюда.

Ей и говорить не надо было, она уже успела надеть фуфайку и хватала с дивана котёнка:

– Масал, ты чмо! – отчётливо произнесла Наташа своим, всегда меняющимся в разной обстановке, а сейчас хрипловатым голосом.

– Ой-ой-ой! – дразнился им вслед Масал.

4

Как можно после всего услышанного Лёше с Наташей идти в холодный прокопченный дом? Они снова уселись на свою лавочку, чтобы при дневном свете вспомнить все подробности о пожаре.

– Мы у бабы Майки были, – вспоминал Лёша.

– Ну да, – подтвердила Наташа, – на именинах.

Дня за три до пожара к ним приходила баба Майка с самогоном и пучком зелёного лука.

Если бы были живы Майкины собутыльники, разве бы она связывалась с молодёжью? Все умерли, выпить не с кем, а Майка могла пить одна только на третий день запоя. Это был даже не запой, а так – потребность души после холодного дня у лотка с зеленью на базаре. И ничего зазорного – прийти в дом к дочери тех, с кем она выпивала раньше. Наташина мачеха была певуньей, Майка вспомнила её и затянула:

– Ой-да! Ой-да на гори?, та й женци? жнуть.