Беглец

И не пускает. В первый раз даже во двор войти не мог. Пришлось тут обосновываться.

– А зачем? – опередив мой вопрос, спросил Гриша.

– Что «зачем»?

– Зачем тебе надо туда войти?

– Скорбь и теснота в душе. Избавиться хочу.

– Говорят, если искренне покаяться, Бог любой грех простит.

– Бог простит, я простить не могу. Не Бог меня в храм не пускает, сам не могу. Страшно.

– Понятно, – сказал Дубовой. – Чистосердечное признание вину смягчает, но не уменьшает. Вот лично у меня сомнение – зачем ты тележку за собой каждый раз через силу тащишь? Может, у тебя там взрывчатка? Для окончательного избавления от мирских и прочих дел.

Среди сотрудников монастыря тоже недоумение. Я бы даже сказал – недоверие по поводу такого твоего поведения.

– Картины там мои. Как только примирения с самим собой достигну, там, прямо перед храмом, сожгу их все.

– Не обижайся, но, по-моему, глупо, – не выдержал я. – При чем тут картины?

– Заменил истину Божию ложью. Поклонялся и служил тварям неведомым, больным сознанием созданным…

– Крепенько тебя закодировали, – хмыкнул Дубовой.

 – Нормальными словами говорить разучился.

– А зачем показуху устраивать? – простодушно сказал Гриша. – Решил сжечь, сожги. А ты вроде как торгуешься – простите, тогда сожгу.

Повисла долгая напряженная пауза. Вениамин сидел, низко опустив голову. Слышно было только потрескивание дров в костре да далекий лай собак в поселке.

– Включай! – вдруг сказал Вениамин, не поднимая головы.

– Что включать? – не понял Гриша.

– Камеру включай! – срывающимся голосом закричал Вениамин и вскочил на ноги. – Пусть все видят! Не откупаюсь, а отрекаюсь! Прах отрясаю! Правильно ты сказал – Господь все видит. Я сюда самое лучшее привез, надеялся – простят, пожалеют, потому что видел то, чего другие не видят. Не простили! Правильно! Себя жалел. Гордыня поперек стояла. Мне тут один сочувствующий монашек шепнул, как дьявола изгонять.

Вениамин поднял правую руку и прохрипел:

– Заклинаю тебя, дьяволе, Господнем словом и делом!

Пламя костра взметнулось кверху, осыпав нас искрами.

Вениамин кинулся к тележке, стал лихорадочно развязывать веревки, срывать брезент. Не переставая, бормотал:

– Словом и делом… Словом и делом…

Гриша, уловив мое согласие, торопливо распаковывал камеру. Освещения последних красок догорающего заката для съемки явно не хватало – я подбросил в костер охапку сухих сучьев. А Вениамин уже тащил к огню первые картины.