Отцовский почерк

Как-то мать объяснила Кате: отец пишет запросы в архивы, чтобы получить справку о своей службе в действующей в армии в начале войны. А ему приходят ответы, что Август Артурович Лихт ни в одной из воинских частей Ленинградского фронта не числится.

– Как нет!? Как нет! – я что, сумасшедший? Я что, умер? Тогда пусть напишут, где я похоронен! – горячился отец, потрясая над головой бумажкой с печатью.

– Август, наверное, еще время не пришло, – мягко говорила ему мать.

– А когда придет? Когда меня не станет?

Первый раз услышав этот разговор, Катя пожалела отца.

Она не понимала, что означают все эти слова, она только чувствовала в интонации отца несвойственные ему горечь, отчаяние и обиду. Это теперь, по прошествии 20 лет, она понимает, почему такие ответы приходили из архивов: они были закрыты. Вернее, информация, касавшаяся отца и таких как он, российских немцев, подвергшихся депортации, была закрыта от огласки. Ей как-то случилось оперировать институтского преподавателя истории, и он ей объяснил: «Тема депортации российских немцев и ликвидации Автономной Республике немцев Поволжья ЗАКРЫТА. Когда откроют? Бог весть…» (3.Прим.)

– Катерина Августовна, Катерина, – кто-то настойчиво и бесцеремонно дергал ее за щиколотку.

– Катерина, вы говорили, что вы врач… Нам нужна помощь!..

Она, как на больничном дежурстве, мгновенно вынырнула из сна, спустилась с полки. Внизу сидели Владимир и мальчишка лет десяти – оба бледные, как постельное белье вагонного комплекта.

– Что случилось? – спросила она, причесав пятерней свои короткие волосы и подумав, что разговаривает, не почистив зубы.

– Я не специалист, – тихо сказал Владимир, но, по-моему, у Дениса, – и он кивком показал на бледного тихого мальчишку, – рука сломана – в запястье.

Катя осторожно, почти не касаясь, осмотрела поврежденную руку. Та уже начала опухать. Мальчик молча морщился от боли.

– Похоже, вы правы. Нужно на первой же остановке высаживаться и ехать в травмпункт: делать снимок, накладывать гипс.

Тренер стал еще белее:

– Я не могу высаживаться. Я не могу бросить детей… и его не могу оставить. К тому же через несколько часов уже Нижний Тагил.

– У него может быть шок – болевой. Ему нужно сделать обезболивание, – строго, как маленькому, объясняла Катя.

– Ну, чего-чего, а обезболивающих у нас вагон и маленькая тележка, – встрепенулся Владимир. – Мы ведь – лыжники. Бывает, ломаемся.