Сахар на дне чашки. Повесть, рассказы

Она подожмет губы, пойдет трагическими пятнами и, наконец, разрыдается: «Стараюсь-стараюсь, а в ответ что слышу. Вот сама и украшай, как хочешь, я не против, я только рада буду, если хоть кто-то поможет».

Действительно, мать краснела и пухла, как комар, напившись крови.

– А ведь от вас только слышишь «фу» да «фу», а я так надеялась – будет муж-кормилец-помощник, будет доча-умница-помощница-красавица…

Не выдержав, Лиза метнулась к себе в комнату и хлопнула дверью: от картошки мутило, да и от остального тоже.

В квартире у Мишы было тихо; у них почти всегда было тихо. Родители любили роскошь и излишества, но на домашнем общении экономили – дома отдыхали. Миша кинул ключи на трехногий столик в прихожей, объявив о своем возвращении. Ноль эмоций.

Тихо тикали дубовые часы, откуда, по преданию, должна была и кукушка вылетать, только Миша ее ни разу не видел. Побулькивала мультиварка на кухне; на такой блестящей металлической кухне, что куда ни глянь – наткнешься на свое отражение.

В гостиной работал телевизор, тоже, конечно, тихо: на экране почти беззвучно сражались боксеры.

Из-за кожаной спинки дивана торчала отцовская макушка, из-за подлокотника массивного кресла выглядывала рука матери.

– Привет, – сказал Миша.

Макушка вроде бы кивнула, рука помахала.

– Овощи сейчас будут, – вполголоса сообщила мать.

– Сыт. Спасибо.

– Тогда я выкину, – так же тихо и бесстрастно отозвалась мать.

Миша не выдал никакой реакции, ушел к себе, плюхнулся на кровать, не переодеваясь.

Кивнул, как обычно, портретам на стене: Ницше, Керуаку, Конан Дойлу, Хантеру Томпсону, Бегбедеру и Мураками, – с четырнадцати до восемнадцати Мишу здорово колбасило. Из-за портретов на стене Мишу в свое время называли девочкой с томиком стихов, интеллектуалом с хвостиком, фанаткой и т. п. Сейчас-то Миша повзрослел и мог справиться уже без этих ребят, но как-то неловко было скручивать портреты и куда-то запихивать: когда Мише хотелось поговорить (а дома с этим всегда было туго), они здорово выручали.

Миша включил камеру и принялся рассматривать фотографии с пикника. Было много Тани (Денис постарался), и на всех фотографиях она была задумчивая и, даже когда обнималась с Ланой, какая-то отстраненная. От изображений Мокроусовой Лизы, так настойчиво улыбающейся и лезущей в камеру, Мише было неловко – будто бы это он виноват в том, что Мокроусова такая тупая.

Он увеличил и внимательно просмотрел фотографии, сделанные незаметно.