Два голоса, или поминовение

Для кого стихи?

На Лодзинской ткацкой фабрике

им. Гарнама второй молодежной бригаде

присвоено имя Владислава Броневского.

Не так это вовсе просто,

а кажется – вещь простая,

ты думаешь: кончится с ростом,

а с ростом того не оставишь.

Рифма тянет и школьников в классах,

и профессоров седовласых,

и рабочих передовых,

и даже глухонемых.

Только это не виршеплетство,

не напыщенное пророчество;

в польской речи прочно и просто

людям высказать себя хочется,

объяснить, что хотят миллионы,

описать их поступки и лица,

разгадать, к чему они склонны,

чтоб душой с ними слиться

во имя огромного дела —

достоинства человека, —

чтобы лучшая рифма взлетела

к вершине века.

И тогда в стихах, как и в прозе,

закаты усилий стоили.

Спасибо ткачам из Лодзи

за то, что имя мое

своей бригаде присвоили.

Колокол в Плоцке

Колокол по погибшим под Варной

бил девять раз.

Пал король державный

с войском храбрым,

а колокол бил девять раз,

пока не смерклось.

Катилась Висла у Добжиня,

багровое солнце лизало поверхность

волн, темнел сосновый бор,

мазовецкая серела равнина —

стоял Мазовецкий замок,

стояла святыня!

Так было сотни лет,

звон тот слышали я и мой дед.

Под каштанами за Тумом

мы пригоршней черпали сумерки,

как ворожейный купальский цвет.

А звон накатывал огромной тучей,

горней кручей,

девять раз

и сотни лет.

Чему же века научили нас,

внемлющих этот дальний глас?

Как под Варной —

стоять!

Тут и смерть принять.

Моя библиотека

Этих полок с поры довоенной – со мной ряд

с дырявыми от пуль томами.

Бури войн, бывает, мирволят —

поэтому я между вами.

Помню мифов лепет убогий

и ложь средневековья...

Что же мне осталось в итоге

для здоровья?

Не рог Роланда, не меч Дон Кихота,

не простодушный Кандид —

прежде бравая книг пехота

мне нынче мало чем подсобит.

Не Байрон с Шекспиром, не Гёте,

не их стих сурововысокий;

даже Норвид – и тот не

оставил мне строки.

И Словацкий слово мне свое живое

(как там: «попугаем и павлином...»)

не оставил – а ведь у него я

учился глубинам!

Это всё сохранил бы я в памяти,

добровольно, неутомим,

но – одна, и другая пришла метель,

и покойной жены помин...

Ничего-то не пронес из книг тех

сквозь грозу я,

кроме чудной путеводной нити,

что весь мир связует.