Музыкант. Художник

Красавица – и не прошло месяца, как на нее смотреть нельзя было. Красавица, заметьте, такая, которая именем матери пожертвовала красоте своей. Не страдал так величайший музыкант Бетговен, когда оглох, и не страдал так великий наш Буонаротти, когда ослеп[68 - Про те, що Мiкеланджело пiсля завершення розписiв Сiкстинськоi капели на якийсь час втратив зiр, писав Джорджо Вазарi у своiй книзi «Життеписи найславетнiших живописцiв, скульпторiв та архiтекторiв» (1550).], как она, бедная, страдала.

В половине августа решено было ехать в Петербург.

В числе квартета и я был назначен. Радость мою только вы можете понять. Я думал: вот когда настал конец моим страданиям. А страдания только что начинались. Поехали мы. Дорогою и сам захворал. И, не доезжая Великих Лук[69 - Великi Луки – старовинне росiйське мiсто, повiтовий центр Псковськоi губернii (нинi районний центр Псковськоi обл. Росii).], на станции Сыруты[70 - Серути – поштова станцiя неподалiк Великих Лук.] умер. Думаю, что она его во гроб вогнала своими капризами. И, правду сказать, ничего в свете не может быть ужаснее, как внезапно обезображенная красавица. Гиена, просто гиена.

По приезде в Петербург, разумеется, было не до гостей и не до квартетов. Лакейская же моя обязанность была не велика. Уберу поутру комнаты, да и марш на целый день, куда глаза глядят.

О, лучше бы я никогда не видал свету Божьего, чем видеть его, чувствовать и не сметь ни чувствовать, ни смотреть на него.

После того дня, в который я узнал, что Михайло Иванович за границей, я заболел – сначала лихорадкою, а потом горячкою, и месяц спустя я увидел или сознавал себя в Петровской больнице, что на Петербургской стороне[71 - Ідеться про Петропавлiвську лiкарню, вiдкриту в 1835 р.

Кошти (400 тис. карбованцiв асигнацiями) на побудову «больницы, учреждаемой на Петербургской стороне», дав iмператор Микола І.].

Меня стали посещать по середам и по субботам товарищи мои, лакеи-виртуозы.

И во едину из суббот сказали мне, что наша Софья Самойловна скончалася под ножом какого-то знаменитого хирурга и мы осталися сиротами.

Я плохо поправлялся, так плохо, что даже сам главный доктор Кох[72 - Герман Кох (1807 – 1868) – головний лiкар Петропавлiвськоi лiкарнi.], проходя мимо моей койки, и не останавливался.

Весною, однако ж, я мог уже прогуливаться по длинному широкому коридору. А в мае месяце меня уже в полдень и в сад выпускали часа на два.

Надо вам сказать, что в Петровской больнице есть и женское отделение, в третьем этаже.