Крис и Карма. Книга вторая

 – Колька, он же шебутной, у него на дню – семь пятниц… Пообещал, а потом передумал, может такое быть?

– Как это – передумал? – нахмурился Иван Иванович. – Как – передумал! Он же не куль картошки со своего огорода пообещал, а потом передумал давать… Сама говоришь, что он уже не маленький, должен за свои слова отвечать… А то ведь я могу и наряд вызвать, они быстро и найдут, и наручники оденут. Только тогда он в суде совсем по другой статье пойдет, и будет ему светить не пять лет, а вся десяточка… Передумал он…

– Да это же я так, к слову сказала, чего ты взвился-то? – построжала голосом Матрена Ивановна.

 – Придет он, куда денется… Страшно парню, это же понятно… А от Люськи оторваться, когда до свадьбы считанные дни остались, легко ли?

– Об этом ему раньше надо было думать, когда за нож схватился, – недовольно ворчит Огурцов, меряя комнату шагами. – Больно смелые все стали, чуть чего – за ружья и ножи хватаются, совсем не думают о последствиях.

Известно, дурное дело – не хитрое… А почему бы вначале словами не попробовать объяснить, тебе же для этого язык даден? Поговорить, разобраться во всем. Смотришь, проблема-то и рассосалась бы, и ножа там или двустволки никакой не надо. Так ведь?

– Да так, конечно, так, – вздыхает Матрена Ивановна.

– Нет, нож в руку и – на человека… Кто ему такое право дал? Он когда это вдруг решил, что ему можно? Всем нельзя, а ему – можно! Тоже мне, Наполеон нашелся…

– Ну, Ваня, не кипятись! – слегка повысила голос Матрена Ивановна.

 – Хватит, один уже лежит в Малышево с инфарктом, ты следом за ним хочешь?

– А-а, – махнул рукой Иван Иванович, – ничего я уже не хочу…

И в это время громко затрезвонил в прихожей телефон. От неожиданности они оба вздрогнули и переглянулись.

– Ну и вот, – с облегчением вздохнула Матрена Ивановна.

 – А ты переживал.

Положив планшет на стол, Иван Иванович молча уставился на переминающихся у порога Николку с Люськой. Надо сказать, что с той поры, когда видел Огурцов Николку в последний раз на кордоне у Михалыча, он сильно изменился. Запавшие щеки и без того худощавого лица, низко опущенные плечи, затравленный взгляд – все говорило о том, что внук Михалыча находится в крайней депрессии.