Буровая

Лёха Карастецкий по прозвищу, разумеется, Карась, был нашим ровесником и давним недругом. Впрочем, недругом он был для всех, кто не входил в его маленький, но преданный круг приближённых. Приближённые подобрались под стать ему и вряд ли нашли бы себе других друзей, вот и сбились вокруг Карася по общему признаку редкостной мерзотности. Эта их мерзотность заключалась не в том, что обычно приписывают хулиганам. Да и хулиганами, как таковыми, они не являлись. Окон из рогаток не били, чужие огороды не разоряли, клумбы не топтали, взрослым не грубили, и даже не курили, по крайней мере открыто.

Всё было гораздо хуже.

– Карась, отвали! – крикнула на бегу Полинка, и чуть отклонилась в сторону так, чтобы пропустить спасающуюся от погони девочку мимо себя, оказаться между ней и преследователями.

Теперь даже мне стало видно, что на руках у девочки таращит зелёные глаза большой чёрный кот, очень испуганный и от этого смирный. А сама девочка – и впрямь девятилетняя Алька Гаязова – как всегда чумазая, тощая, и напуганная не меньше кота.

Полинка резко затормозила и встала, широко расставив ноги, преграждая дорогу Карасю и трём его взмыленным дружкам. Я и Машка поравнялись с ней, замерли с двух сторон, тяжело дыша.

Мальчишки тоже остановились, но скорее просто от неожиданности, чем признавая нас полноценной преградой на своём пути.

Несколько секунд длилась напряжённая тишина. Карастецкий склонил голову к левому плечу и разглядывал нас с интересом терпеливого исследователя.

Он был на удивление хорош собой, совсем не походил на шпану в отличие от своей свиты. Не знаю как это у него получалось, но даже в разгар погони он умудрился сохранить опрятный вид: выгоревшие на солнце и уже отросшие с начала каникул светлые волосы лежали один к одному, одежда поражала чистотой и даже не была помята, а под аккуратно подстриженными ногтями не виднелось грязных каёмок. Даже загар к красивому Карасёвскому лицу прилипал ровно, а не пятнами, как у его друзей и моих подруг.

Этакий эталонный мальчик-пионер, будто и не человек даже, а ожившая гипсовая статуя из летнего лагеря. Только горна не хватало для полной картины. Иногда мне даже казалось что его самого тяготит такой слишком идеальный образ. Настолько, что он пытается разрушить его омерзительным поведением.

Вот и сейчас Карастецкий вытянул трубочкой свои идеальной формы губы, которым позавидовала бы любая девчонка, и с громким хлюпающим звуком харкнул в нашу сторону.