Стая

Так и сказал.

К сказанному следует прибавить то, что старец испросил Агатия не только по причине личной немощи. Исподволь наблюдая юношу, Савва разглядел в потёмках молодой неопытной души страшную беду. Причудилось ему, что юному послушнику нужна тонкая духовная помощь.

«Как так? – размышлял он. – Всякую плоть можно умертвить силою зла, но Бог сильнее зла. Он разрушил врата ада и пленил сатану! О том говорят святые тексты и древние иконы. Агатия в монастырь привёл ангел, это несомненно. Нетрудно догадаться, что ангел не просто подобрал его на дороге, но вывел из зла.

Вывел живым, значит, адовы служки не смогли пробить чей-то молитвенный оберег, хотя явно пытались это сделать. Это видно по всему: как Агатий держит голову чуть набок, будто хочет спрятаться от опасности, как часто в разговоре он опускает или отводит в сторону глаза, ожидая внезапную неприятность.

Это и многое другое примечал Савва за новым послушником. Его тайный интерес был поначалу сродни обыкновенному духовному любопытству.

Но с течением дней старец всё более ощущал внутреннюю потребность помочь юноше обрести духовную свободу и надежду на личное счастье. Ведь с грузом в душе, как бы удачно ни складывались внешние обстоятельства, счастье невозможно.

Агатий принял новое послушание с радостью и внутренним волнением. Работы хватало. Савва по состоянию здоровья реже выходил «в свет» и служил всё больше в келье на антиминсе. Ограничил исповедь и приём мирян. Смолкли его дивные проповеди. Отчасти старец компенсировал свою общественную отстранённость духовными беседами с Агатием.

Слово за слово, пытливый ум Саввы проник в духовные чертоги молодого келейника. Агатий поведал старцу историю университетской тусовки. Рассказал о расправе, которую учинил ОМОН над его товарищами. Агатий говорил и сам путался в суждениях о произошедшем. Дни, проведённые в монастыре, изменили многие его взгляды. Если раньше он считал насилие единственным инструментом, с помощью которого можно кому-то хоть что-то доказать, и поэтому был полностью солидарен с действиями своих воспалённых товарищей, то теперь, прикоснувшись к мысли о существовании вечной жизни и огромной личной ответственности перед вечными началами, Агатий был не так категоричен в суждениях.

Из его уст впервые прозвучало суждение, что крикливое позёрство, явленное им и его товарищами на той злополучной лекции, быть может, явление более глубокое, чем простая подростковая истерия.