Стая

– Отче, ведь не за себя, не в личку бакланились пацаны!

Савва слушал Агатия и припоминал старый-престарый фильм «Белое солнце пустыни». И слова честного человека: «За державу обидно!» Вот ведь как. Всё, как в церкви! Тут мученики за веру в Бога стоят, в миру – за понятия о чести и справедливости…

И старцу открылось то, о чём ум Агатия интуитивно догадывался, но не умел ни сформулировать, ни объяснить самому себе, что чувствует его воспалённое сердце.

Нежданно-негаданно (кто бы мог подумать!) из розовых молокососов выпорхнула высокая гражданская позиция.

Та самая позиция, которая во взрослом «законодательном собрании» давно превратилась в личный приспособленческий бизнес.

Как внезапный ветер перемен, прозвучал отчаянный крик юных бунтарей об истинном, не циркулярном благе России. И этот крик, не скованный должностной порукой, страхами и взаимными пугалками, вызвал во взрослом государстве объединённое чувство отторжения и упрёка.

Профессор Пухловский, учёный, специалист по социологической проблематике, не понял ничего из высказанных студентами претензий.

Профессионально оценить возникшую проблематику ему помешал элементарный животный страх. Он, как беспомощный зверёк, пискнул «Помогите!», испугавшись за свою стареющую шкуру.

Но ведь страх раздавил профессора не сразу. Вначале дискуссии он мог услышать аудиторию и ответами, исполненными не нравоучительной снисходительности, но мудрости, предотвратить назревающий конфликт. Но профессор не посчитал нужным снизойти до уровня крикливого оппонента.

Видано ли, чтобы яйцо учило курицу!

Он забыл, что сам когда-то был птенцом и также яростно и безрассудно пробивал скорлупу обстоятельств в надежде на будущие бла-бла-бла. Лет в четырнадцать, раздолбив все перекрытия над головой, будущий профессор взлетел, как Икар, к Солнцу и, рассекая крыльями воздух, с наслаждением впервые вдохнул аромат солнечного света, основы всякой земной жизни.

Теперь же, несмотря на общую образованность и специальную начитанность, его мозг превратился в обыкновенный, палёный временем исторический гриль.

Чего стоит проникновенный монолог о социальной справедливости и свободе, если многолетний гнёт абстрактных цифр и понятий выдавил из обоих его полушарий былое ощущение полёта. Но главное, выдавил заветные бла-бла-бла, о которых только и следует говорить, упоминая будущее. Говорить не снисходительно, но совершенно серьёзно. Ведь они и есть крылья.

Увы, эта очевидная дилемма так и не пришла в голову Пухловскому.