Новое несовершенство. Верлибры

Он стал действительным членом

академии нравственной безопасности,

читает лекции, пишет книги

и сладострастно ставит ставших своими

продажных девок империализма,

имена которых даются ему с трудом,

раком на службу великому делу

возрождения славы и мощи когда-то великой империи,

навещает мощи в центре её столицы

и окрестных монастырях,

счастлив, как прежде,

и говорит, опрокинув стаканчик,

поднимая палец и воздымая очи:

«Он всё видит, всё знает, всё по его воле,

иначе как бы так выходило,

что люди хотят как лучше, а получается как всегда?»,

держит глубокомысленно паузу и заключает:

«Его учение верно,

потому что оно вечно»,

хрустит огурцом и наливает по новой.

«Ну ты и фрукт» —

говорю восхищённо.

Он отвечает:

«Неверно ты понимаешь момент.

Дьявол искушает душу твою.

Но ты пей, не тушуйся,

может, поймёшь, что фрукт это ты,

созреешь и опадёшь,

мягкой тебе посадки,

а мы, вечные овощи,

вечны».

«смерть…»

смерть

сказал дон хуан

всегда у тебя за левым плечом

советуйся с ней как жить

ну ты даёшь дядя ваня

выдумал тоже советоваться со смертью

рассмеялся я

и на всякий случай оглянулся

старухи с косой там не было

но чем чёрт не шутит

трижды сплюнул через левое плечо

когда я пришёл в себя

дон хуан сидел рядом и набивал косячок

что случилось

спросил я его

ничего

улыбнулся он

ты просто попытался войти в закрытую дверь

и она раскололась

я и подумать не мог

что ты такой твердолобый

«Этот камень даже в жару…»

Этот камень даже в жару

омыт залетейской прохладой.

Три жизни под ним

превратились в траву.

Каждый год

она пробивает корку земли,

тянется к небу

и каждый год возвращается в землю,

становится новой травой

и снова тянется к небу,

словно хочет пробиться

сквозь небеса в занебесье,

и шепчет ушедшим душам

простые слова —

помню,

люблю.

Я их слышу.

А сверху —

ждём,

любим,

помним,

но не спеши.

Солёно щекочет в горле,

дожди поднимаются в небо,

душа по шуршащим струйкам

торопится ввысь,

а тело

скулит одинокой собакой,

окликающей свою душу

в изножьи

зелёной кровати,

где спят и уже не проснутся

те, кто стали травою.

«Прости меня…»

Прости меня,

господи,

но

я не умею молиться.