Артуркина любовь

Единственное, чего он с детства жаждал и лелеял в сумерках души своей – это была свобода, абсолютная свобода, недоступная для нормальных людей, тысячью нитей и многочисленными обязательствами привязанных к своей повседневной жизни; но он не был нормальным человеком, и потому, как ему казалось, жизнь должна быть именно такой: проходить в атмосфере абсолютной свободы, когда можно было бы идти, куда ноги поведут, говорить, что с языка слетит, мечтать о невозможном, не ведая, что это невозможно.

Его побег не был сознательным, внезапно его душе стало чудовищно тесно в стенах квартиры, а глазам хотелось невольно лить слезы при виде женщины, протягивающей к его рту ложку с едой, эта душевная теснота копилась долгие годы, и вот – взорвалась, потрясла душу. Ему было все равно, что подписать, он в этом ничего не понимал, как и во многом другом в реальной жизни, безразлично было потерять огромное состояние, лишь бы вырваться на волю, ходить по нескончаемым незнакомым дорогам, ездить на поездах, плыть на пароходах. Глаза его утомились видеть одно и то же, им хотелось простора, как и душе Артурки.

И вот этот странный поезд будто специально появился в нужное время, в ту минуту, когда Артурка поднялся на платформу, и в нужном месте, а именно – медленно подъехал к платформе вокзала, и как только его единственный пассажир вошел как к себе домой в вагон, поезд так же медленно и плавно отъехал, приведя в недоумение вокзальных служащих и начальника.

В школе он не учился, и со дня гибели родителей был официально взят под опекунство сердобольным дядюшкой, патроном всего рода, и приставлена была с тех пор же к Артурке родственница, бедная вдова, тоже заинтересованная в их общем деле и молчаливая как рыба, всего, что касается сплетен и слухов; дядя оплачивал её труд и вдова вполне довольная своей судьбой, учила Артурку читать и писать (все делалось по велению дальновидного дяди), и мальчик, пуская слюни и тяжело дыша, выводил под её наблюдением замысловатые каракули, что трудно было бы назвать буквами, но постепенно почерк выравнивался и Артурка даже полюбил домашние уроки чистописания и чтения, рисования и азов арифметики, чему как могла учила его тетя, стараясь добросовестно выполнять указания главы рода.

Изредка – когда обстоятельства не позволяли женщине оставаться с Артуркой – её заменяла другая тетя, так же проинструктированная как первая.