Каштак

– Грешно смеяться, я человек подневольный, кто платит, тот и девушку танцует. Я о другом думаю. Жизнь проходит, вот в чем беда.

– Серьезно? – не унимался Павел. Ему доставляло удовольствие подтрунивать над приятелем, особенно когда тот был под мухой.

– Куда уж серьезнее. Вот попьешь с мое, проснешься однажды утром с петухами и подумаешь: а что дальше? А куда время ушло? И не будет тебе ответа, потому что тут же другая мысль начнет сверлить твою голову: какого хера ты с вечера не оставил на опохмел.

– А ты не с петухами просыпайся, – парировал Пашка, – а с женщиной, например.

– Господи, – протянул Сеня, – дайте мне фуфломицину…

Васька не обратил ни малейшего внимания на эти реплики и продолжил упоенно:

– Это всё очень скверно. Душа твоя мечется от дивана до унитаза и обратно, ты пытаешься поспать еще хотя бы пару часов, моля Бога, чтобы он позволил тебе отключиться от всех забот и тягостных мыслей, но ты ворочаешься и ворочаешься в постели, как коленчатый вал стремительным домкратом, и весь мир своей тяжелой задницей прижимает тебя к мокрой от пота подушке, и нет тебе спасения, пока не добежишь на полусогнутых до «Пятерочки», которая открывается в восемь, пока не протянешь трясущейся рукой заветный шкалик кассиру, а потом не сделаешь пару глотков по пути к дому… прав был Шекспир, как долог час тоски!

Вася выдохся и умолк.

Он не заметил, что друзья остановились позади. Он обернулся. Все четверо теперь напоминали скульптурную композицию «Катарсис».

– Вы чего? – спросил оратор.

Было не совсем ясно, дурачился он или гнал всерьез.

Первым не выдержал Пашка – схватился за живот и начал ржать. Второй сломалась Милка – сначала прыснула в ладошку, как маленькая девочка, потом стала ухахатываться, переходя в состояние работающей центрифуги, и даже вылетела на проезжую часть, благо машин еще было мало. И только Сеня Гармаш, сложив руки на груди, невозмутимо вздернул брови.

– Тебе бы не блоги вести, – сказал он, – тебе бы книжки писать, ужасы какие-нибудь в мягкой обложке.

«Ибо сказано в писании: ликом черен и прекрасен».

– Да иди ты, – фыркнул Вася.

(Кажется, именно это замечание и подвигло Болотова взяться за художественную литературу).

Вдоволь насмеявшись, друзья вышли на Худякова, дотопали до развилки с Университетской Набережной. Шершневское водохранилище, подпираемое многополосной плотиной, отражало предрассветное небо словно гигантское зеркало.

– А солнца нету, – констатировал Паша.