Друг и лейтенант Робина Гуда

Мы сполна расплатились с мытарями шерифа. Господь свидетель, за нами не числится никаких недоимок…

– Что ты там бормочешь про аверерт, пес! – зарычал всадник, дернувшись в седле. – И какое мне дело до твоих вонючих недоимок? Ты что же, хочешь оспорить волю Великого совета, мразь?!

Староста быстро попятился. Небо из голубого уже сделалось темно-синим, вечерним, и из густой тени под майским деревом кто-то вдруг громко сокрушенно произнес:

– Не гневайтесь, благородный господин! Клянусь спасением души, мы снимем с себя последнюю тряпку, чтобы помочь обнищавшим членам Великого совета!

Я сразу узнал этот голос, и не только я.

Замешательство руттерфордцев заметно усилилось, а рупор воли Великого совета привстал на стременах и загремел:

– Сейчас тебе и впрямь понадобится спасение души, мерзавец, когда я вышибу ее из твоего тела! Ты дрожишь над своим жалким барахлом, предатель, когда наш всемилостивейший король Ричард томится в плену, ожидая выкупа?!

Ответ пришел вовсе не оттуда, куда всматривался всадник, стараясь разглядеть неведомого наглеца.

Катарина Ли вдруг ожила, сбросила сокола на гриву своего коня и подала голос.

– А разве кто-нибудь тревожился о выкупе, который запросили за моего отца, Симон де Моллар? – взвизгнула она. – Разве Великий совет заботило, жив Ричард Ли или умер? И разве мытари графства помогали мне собрать четыре сотни золотых, которые потребовали за отца язычники?!

Симон де Моллар обернулся и посмотрел на девушку через плечо.

– А с каждого рыцарского лена, – раздельно, с нескрываемой издевкой, проговорил он, – к Михайлову дню надлежит уплатить в казну по двадцать шиллингов…

– ЧТО?!

Это взревел медведем спутник Катарины Ли – взревел так громко, что я невольно вздрогнул.

Развернув коня, Симон де Моллар порысил обратно по тропинке. Теперь он говорил на языке, которого я не знал, но который звучал для меня очень знакомо благодаря общению с Валькиной мамой. Это был французский, или, во всяком случае, предшественник современного французского.

И де Моллар произносил на нем отнюдь не куртуазные комплименты – судя по выражению его лица и по хохоту следующих за ним всадников. Он изощрялся в остроумии до тех пор, пока не поравнялся с Катариной…

И тогда его речь прервал смачный звук удара.

Нет, дочь крестоносца не наградила своего обидчика пощечиной, как, наверное, полагалось бы сделать знатной даме, она со всей силы ударила рыцаря кулаком в лицо – так, как били в драке здешние крестьяне.