У последней черты

Да, можно, можно, брат… – ответил Арбузов, и вдруг, бессмысленно улыбаясь, сказал: – А я, брат, сейчас чуть человека не убил…

Корнет Краузе выслушал внимательно.

– Хорошо. Это потом. Все-таки не убили?.. Идем. Он взял Арбузова под руку и повел. Арбузов шел послушно, спотыкаясь на каждом шагу.

– Тут столбик, не ушибитесь… Теперь сюда… Ну, вот и пришли… Недалеко… – говорил корнет, отворяя калитку и пропуская Арбузова вперед.

В сенях флигеля, где жил корнет Краузе, было темно, пахло солдатским борщом и шинелью.

Корнет нашарил ручку двери, впустил Арбузова, нашел спички, зажег лампу и, на ходу снимая шинель, вышел опять в сени.

– Захарченко! – крикнул он кому-то и потом шепотом долго говорил.

– Слушаю, ваше благородие, так точно… – отвечал солдатский голос. Краузе вернулся.

– Сейчас будет водка, – сказал он.

Арбузов стоял посреди комнаты, там, где его оставил корнет, и смотрел в пол. Краузе подумал, взял его за плечи и посадил у стола. Арбузов сел покорно и, точно в первый раз увидев, со странной, болезненно любопытной улыбкой оглядывал комнату.

– А у тебя тут хорошо, – добродушно сказал он.

– Да, я недурно устроился, – согласился корнет Краузе, – я люблю комфорт.

Комната была большая, даже чересчур большая для одного человека. Кровать стояла за перегородкой, у стены был широкий турецкий диван, большой письменный стол блестел превосходным мраморным прибором, была качалка, волчья шкура на полу и ковер над диваном. На ковре металлическим полукругом висели шашки, ружья и револьверы, тускло отсвечивая никелированными частями.

В углу стоял пюпитр с нотами, и странная, длинная шейка виолончели загадочно выглядывала из чехла. Пахло духами и табаком.

Вернулся денщик, принес водку, рюмки, тарелки с какой-то соленой закуской, поставил на стол и ушел.

– Сейчас подадут самовар, – сказал корнет Краузе.

– Самовар?.. А, ерунда!.. Выпьем вот лучше водки, – возразил Арбузов, налил и выпил. Краузе к своей рюмке не притронулся. Арбузов выпил еще и еще.

– Слушай, корнет, ты в любовь веришь? – вдруг спросил он, криво усмехаясь.

– Я никогда не любил и потому ничего определенного сказать не могу, – ответил Краузе.

– Не любил? Ну, твое счастье!.. А так, вообще, веришь, допускаешь?

– Конечно, я не могу не допустить этого чувства, – сказал корнет Краузе. – Это, должно быть, очень сильное чувство! – подумав, рассудительно прибавил он.

– А я, брат, любил… Выпьем, а?

– Выпьем… Я знаю.