Река жизни

А из номера девятого какой-то мужественный обладатель великолепной раздвоенной черной бороды, высунувшись из дверей до половины в нижнем белье и почему-то с круглой шляпой на голове, советовал решительным тоном:

– Арсень! Дай ему между глаз.

Таким образом поручик был вытеснен на лестницу. Но так как на эту же лестницу отворялось широкое окно из коридора, то Анна Фридриховна еще продолжала кричать вслед поручику, свесившись вниз:

– Каналья, шарлатанщик, разбишака, босявка киевская!

– Босявка! Босявка! – надсаживались в коридоре мальчишки.

– И чтобы ноги твоей больше здесь не было. И вещи свои паршивые забирай с собой! Вот они, вот тебе, вот!

В поручика полетели сверху позабытые им впопыхах вещи: палка, бумажный воротничок и записная книжка. На последней ступеньке поручик остановился, поднял голову и погрозил кулаком. Лицо у него было бледно, под левым глазом краснела ссадина.

– Под-дождите, сволочи, я все докажу кому следует. Ага! Сводничают! Грабят жильцов!.

.

– А ты иди, иди, пока цел, – говорил сурово Арсений, наваливаясь сзади и тесня поручика плечом.

– Прочь, хам! Не имеешь права касаться офицера! – воскликнул гордо поручик. – Я все знаю! Вы здесь без паспорта пускаете! Укрываете! Краденое укрываете… Пристано…

Но тут Арсений ловко обхватил поручика сзади, дверь со звоном и с дребезгом хлопнула, два человека, свившись клубком, выкатились на улицу, и уже оттуда донеслось гневное:

– …держательствуете!

Сегодня утром, как это всегда бывало и раньше, поручик Чижевич явился с повинной, принеся с собою букет наломанной в чужом саду сирени.

Лицо у него утомлено, вокруг ввалившихся глаз тусклая синева, виски желты, одежда не чищена, в голове пух. Примирение идет туго. Анна Фридриховна еще недостаточно насладилась униженным видом своего любовника и его покаянными словами. Кроме того, она немного ревнует Валерьяна к тем трем ночам, которые он провел неизвестно где.

– Нюничка, а куда же… – начинает поручик необыкновенно кротким и нежным, даже слегка дрожащим фальцетом.

– Что та-ко-е? Кто это вам здесь за Нюничка! – презрительно обрывает его хозяйка. – Всякий гицель, и тоже – Нюничка!

– Нет, видишь ли, я только хотел спросить тебя, куда выписать Прасковью Увертышеву, тридцати четырех лет? Тут нет пометки.

– Ну и выписывай на толчок. И себя туда же можешь выписать. Одна компания. Или в ночлежку.