Сквозь боль и мрак

Михаил Фёдорович всё так же пыхтит, агитируя студентов голосовать за коммунистов и ностальгируя по ушедшему времени. Сейчас сидит, расстелив на столе платок. Сосредоточенно чистит варёное яйцо.

Рядом Ирина Ивановна Голубева, некрасивая тощая дама, прозванная из-за больших круглых очков фрау Ойле, госпожа Сова.

– Я думал, вы поборница правильного питания, не жрёте всякую гадость, – заметил, скорее по привычке, Короткин.

– Как вы можете! – взвилась та. – Разве это гадость?

– Конечно нет, – согласился он и бросил взгляд на огромный кусок шоколадного торта в её тарелке.

В кабинет ворвался Игорь Верёвкин, растолкал всех, устроил суету и отыскал наконец в самом дальнем углу покрытый пылью плакат с немецким алфавитом. Игорь излучал незамутнённый оптимизм молодого преподавателя и был полон свежих идей и оригинальных методик. Он рвался работать, он любил работать и хотел делать это как можно лучше.

«Любопытно, на сколько тебя хватит, романтик наш недобитый?» – подумал Короткин, пятясь в коридор.

День начинался обычно. Точно так же как предыдущие. Менялись лишь детали. Главное же неизменно: девушка на остановке, Макарычев в роли завкафедрой, фрау Ойле с тортом, неистощимый оптимизм Игоря и тупость Иришки.

Однообразие жизни вначале рождает скуку, после – раздражение.

Противное зудящее раздражение разъедало Виктора изнутри. Это чувство не выплёскивалось у него в агрессию, не переходило в крик, а зудело потихоньку, не особенно мешая, но и не доставляя радости.

Короткин дотащился до кабинета, рухнул на старый скрипучий стул и, подняв взгляд на стену перед собой, закрыл от возмущения глаза. На ней, от окна до окна, красовался красочный плакат с улыбающимся Гёте. Великий немец держал в руке книгу Гюнтера Грасса и улыбался. Плакат до дрожи раздражал Виктора. Разве мог живший в восемнадцатом столетии Гёте читать роман писателя из века двадцатого?

Короткин нервно постучал по столу.

«Нелепость, – пронеслось в его голове, – вся наша жизнь одна сплошная нелепость».

Глава 3

Утро казалось удивительно длинным. Оставшись один, Владимир Николаевич побродил бесцельно по квартире, вымыл пол в кухне и прихожей, ещё немного походил из угла в угол, повесил наконец полочку в ванной. Присел выпить чая, да так и застыл на полчаса, не прикоснувшись к чашке: по радио передавали отрывок из «Дон Кихота». Владимир Николаевич подумал, что интересная в общем-то книга, забавная, где-то она лежала.