Трудная дорога к морю

А боль в колене отступила быстро, Артём приподнялся, усевшись в рыхлую глиняную грязь, и, раздышавшись полной грудью, как перед решающим рывком, выполнил миссию здесь, раз не получилось сделать это наверху возле того утеса: закричал во всё горло, разводя до спазма напряженные руки, вытягивая шею и задирая лицо кверху:

– А-а-а-а! – он набрал ещё воздуха, чтобы с воплем ненависти вернуть его обратно в атмосферу: – Я не чу-жо-о-ой!

– А-а-а! – отозвалось эхо, раскатившееся вдоль оврага, и деревья сочувственно покачали верхушками крон.

 – Чу-жой… Чу-жой…

– Не-на-ви-и-жу! – ещё вырвалось из него.

– Ви-ижу.. Ви-ижу… – отозвалось эхо, не то передразнивая Артёма, не то сочувствуя ему.

– Как мне!.. – выкрикнул он, невольно вступая в безрассудную беседу с эхом. – Жи-ить!?

– Мне… Мне… ответило упрямое эхо. – Жи-ить… Жи-ить…

Артём безвольно свалился на бок, сопротивляясь спазмам во всем теле, сжался эмбрионом, будто рождаясь обратно в небытие, и закряхтел, как кряхтят смеющиеся, когда силы для смеха уже не осталось, не хватает воздуха, но смех душит.

Только Артём не смеялся. Он рыдал так. Мало у него набралось опыта слёз и стенаний. Точнее, совсем не набралось.

Он ведь решил, что, если не будет психовать, тётя Тоня опять станет доброй к нему, полюбит его и заметит, как он был добр к ней, как он видел и любил её. И он старался не плакать, старался терпеть, пряча слёзы даже от самого себя, когда оставался в одиночестве, или ночами, когда мог находиться в личном пространстве – на кровати, укрывшись одеялом с головой.

А теперь у него получались некрасивые и нежалостливые кряхтенья и длинные завывания, похожие на мелодию в одну ноту:

– У-у-у… ы… ы… – он рыдал, как мог. Зато слёзы, которые тоже ему знакомы были плохо, выплескиваясь вместе с ненавистью из глаз, будто бы снижали давление в груди, освобождая в ней что-то новое.

Обессилев, он обмяк и остался лежать, бездумно слушая пульсирующий звон в ушах, похожий на монотонный лесной шум.

Лес умел молчать, слушать и тихо отвечать.

Наверное, за сотни или даже тысячи лет он слышал многое о жизни людей, которые приходили сюда делать то, что нельзя делать людям в мире людей.

Только через час Артём поднялся, оглядел окружающий пейзаж, тусклый и бесцветный, как старое кино.

Собравшись, он поднял рюкзак и, пошатываясь, побрёл к пространному разливу ручья. Здесь, зачёрпывая в руку родниковую воду, он вычистил штаны, куртку и рюкзак. Здесь он попробовал прикинуть дальнейшее.