Проклятие

– Эх, сукина дочь! – ругается стражник и высыпает ей в ладонь семячков.

Начинается разговор уже не такой громкий. Это роман или флирт в остроге.

Все разговоры с ней мужчин всегда так по-собачьи откровенны. Ее камера рядом с моей и каждый день я слышу их. Молодой надзиратель не отходит от ее двери. Девка просится выйти. Он не пускает.

– А зачем тебе? зачем? Скажи зачем, тогда пущу, а то ведь я не знаю зачем? – пристает он.

Девка хохочет, заливается.

– Ну что тебе сказать? Дурак! сам знаешь!

Наконец сквозь хохот произносит слово.

Надзиратель доволен и гремит замком.

– Ну так бы и сказала, дура, вот тебе! Бесстыдница!

– А ты сам бесстыжий!

Но она знает себе и цену.

Вчера арестант, сифилитик, расставив ноги, отчаянно нагло ругался на весь двор. Начальник приказывал ему идти в карцер. Он кричал на самого начальника. Он знал, что его слышит эта смазливая девка там наверху и хотел показать себя перед ней.

А девка шагала по своей камере, и прислушиваясь к крикам, напевала весело песенку.

Иногда она плачет.

– Наташка, ты что? кто-нибудь обидел? – спрашивает надзиратель.

– Иди, чорт! А тебе что? – огрызается она, но вдруг быстро смягчается и начинает кокетничать своими слезами.

– Да вот письма нету! Забыл меня миленький!

И через 5 минут уже слышен ее смех.

Другая женщина – вдова с ребенком. Уродливая, с толстым, изрытым оспой лицом.

Ее только вчера привели.

– Запалила ригу, ведьма! – объяснил мне про нее надзиратель.

Она, всхлипывая, топчется у стены и не смеет отойти.

– Тетка, подь сюда! Подь! небось! – манит ее к себе жена старшого.

Баба наконец решается.

– Мальчик? – спрашивает та, подсаживаясь и кивая головой на ребенка.

– Де-эвочка! – улыбается баба во весь рот. И у них начинается свой разговор. Они ведь все-таки матери…

Через час моя прогулка окончена.

Я возвращаюсь к себе в камеру и уже знаю, что меня ждет в ней записка. Мне приносит ее почти каждый день уголовный, дежурный по коридору, пока я гуляю и пока моя камера отперта.

В записке, тщательно сложенной и запрятанной под тюфяк на нары, на бумаге для папирос целое послание, неуклюже нацарапанное каракулями угольком. Это пишут ко мне крестьяне-аграрники. Их тут человек сорок.