Потустраничье

Подхватив пакеты, Катенька вышла из ненавистной сороковой квартиры. Она в нерешительности постояла на лестничной клетке и надавила на дверной звонок сумасшедшей соседке. Но дверь не открывали. В школу Катя так и не вернулась. А ещё через полгода шумный плацкартный вагон увозил её далеко-далеко, к северным холодным водам.

***

– Вера Борисовна, можно? – курносая медсестра просунула голову в приоткрытую дверь.

– Да, Надюша. Что там у тебя? – женщина сняла очки, зажмурилась и потёрла переносицу.

– Пришёл повторный гистологический анализ Балабановой.

– А, это той девушки с пузырным заносом. Ну давай сюда.

Медсестра нерешительно протянула бумагу.

– Вера Борисовна, результат тот же. Это не трансформированный хорион. Это… кусок свинины…

Вера Борисовна внимательно просматривала результаты. А медсестра растерянно продолжала свой монолог:

– Свинина в матке – кому скажи, не поверят. Хотя… Помню, бабушка мне рассказывала, что есть ведьмы такие, они детей в утробе материнской воруют.

И меняют на кусок свинины или уголь. Если уголь – то мать умирает, а со свининой ничего… Выживает.

Врачиха в недоумении подняла глаза на медсестру.

– Надя, что вы чушь какую-то мелете. У вас работы нет?

Смутившись, медсестра поспешила удалиться из кабинета.

– Да уж, специалистов с каждым годом становится всё меньше и меньше.

И, с раздражением положив на рабочий стол гистологическое заключение, Вера Борисовна принялась писать вменяемый отчёт.

Муза

Анна Платунова

Никто не знает, что внутри меня расползается чернота, течёт по венам, перемешиваясь с кровью. Мне порой даже кажется, что воздух, который я выдыхаю, отравлен этой тьмой. Ночью особенно тяжело: проснувшись, я пугаюсь, что затопила комнату чернотой, надышала её. Тогда я бегу к окну, торопливо дёргаю пластиковую ручку – быстрее, быстрее. Занавески взмывают вверх и опадают, как обмякшие крылья. Я дышу, дышу и никак не могу надышаться.

Мне всё мало. Вчера ночью влезла на подоконник и долго смотрела вниз. А что если? Вдруг поток воздуха подхватит меня, унесёт прежде, чем я коснусь земли. Коснусь. Какой милый эвфемизм. Меня размажет в лепёшку, так что мало не покажется. Никаких крыльев. Никакого волшебства. Ничего нет. Только одинокая девушка на подоконнике.

Самоубийство. И слово какое колючее, некрасивое. Шипит, словно змея. Однако я привыкла называть вещи своими именами.