Серпантин к Мертвому морю

Мне не приснилась ранняя весна,

где нет вещей, а только мы в квартире,

и след дыханья в сумерках окна,

как от картошки, сваренной в мундире.

Но постепенно наполнялся дом

звучаньем, и болели дети корью,

заботами он полнился, потом

привычками. Сказать ещё? – Любовью.

Она переполняла наши сны,

а после снова становилась явью…

Там фотоплёнкой мы сохранены

и стихотворной рукописной вязью.

В другом краю – другие небеса,

другой азарт, и, по привычке, края

ещё не ждёшь, счастливые глаза

рукой от блеска моря прикрывая.

Но вот я к быту новому привык

и моду отрицающим фасонам,

и день за днём коробится язык,

тот и другой, смешением неполным.

Вдруг лиц родных приснится череда,

а фона нет, предметов нет, и только

шьёт тахрихим без выкройки беда —

безвыходно точна её иголка.

Хранимое всё суше и мертвей,

как детские в конверте тонком пряди,

как тень живых, всегда учебных дней

с оценкой «плохо» на полях тетради,

а марш на перемене или вальс

в соседней школе – уж не осудите…

Под «Поле-полюшко» построили не нас,

нарушив сон словами на иврите.

«Берег, отмель, осока, за ней камыши…»

Берег, отмель, осока, за ней камыши,

дальше – дымка и лес.

В этот час никогда, никого, ни души,

пульс слышнее, чем плеск

этой длинной, прозрачной, прохладной волны,

уходящей в песок.

До отказа прижата пружинка вины,

отбывающей срок.

А вина, как вино, только входит во вкус,

тянет свой метастаз.

Не вернуть никого, да и я не вернусь,

где до слёз – школьный вальс,

там, где дочь выпускница, тревожен подъезд,

и встречать по ночам…

Бог не выдаст – но выдал, как вырубил свет,

так что поздно к врачам.

И на этой земле, что в пределе кругла,

обнаружишь свой край.

Ровно галька дробит блеск морского стекла,

к пальме льнёт попугай,

разглашая восточных базаров азы:

«На глазок здесь цена!»

И пружинно качают две чаши весы,

на одной – имена.

На другую что бросить и как удержать

неживое – живым?

Продолжай забывать, начинай вспоминать

буквы, почерк, нажим…

Замедляя словами теченье минут,

где мы вечно близки,

где они, закругляясь, к началу бегут

в море впавшей реки.

«В детстве по дворам ходил точильщик…»

В детстве по дворам ходил точильщик,

от его кругов летели искры,

ничего из этого не сыщешь,

всё сгорело весело и быстро.