Черное солнце

Психованная сиротка, вот ты кто! Никто не хочет с тобой дружить!

Тогда Швабра выхватила у нее из рук новый учебник, пытаясь разорвать его. Но прежде, чем ей это удалось, Элисон схватила с парты ее книгу и ударила одноклассницу по голове.

– Эшби! Вон из класса!

Учительница развернула указку в сторону Эл, словно длинный деревянный перст, и держала ее так до тех пор, пока Элисон, зло сверкнув зелеными глазами, не ушла.

– Дрянная девчонка! – раздалось ей вслед.

Но однажды Эл перестала их слушать.

Время шло, а они говорили одно и то же, редко меняя даже интонации, с которыми выкрикивали оскорбления в ее адрес. И все было бы хорошо, ведь чем старше становилась Элис, тем более замкнутой, и вместе с тем независимой, она росла. Но… «психованная сиротка!». На «психованную» ей было плевать, – она и сама знала, что у нее взрывной характер, который, впрочем, служил ей отличной защитой от нападений: хоть сверстников, хоть старших, – неважно. Она не боялась отвечать взрослым на равных, она даже перестала бояться Швабру.

Она боялась одиночества. Может быть, это было странно – быть всегда одной, и бояться этого, и все же…

«Гиринг» уже дважды ударил Эдварда, а она все еще была без сознания.

Ну же, Эл! Где твои силы?

Почему ты такая слабая?

Вынырнув из обморока, она увидела комнату. А чуть ниже, там, дальше – Эдварда.

Может быть, он тоже меня любит?

Какая ты глупая, Элисон Эшби!

Она повернула голову влево, чуть-чуть, но достаточно, чтобы видеть, как шевелятся в шепоте его губы.

Что ты говоришь, Эд? Скажи громче, я не слышу.

Горячая слеза опять бежит по лицу.

Эл, ну же! Сколько можно плакать?Перестань, иначе он подумает, что ты плакса!..

«Так оно и есть, я – плакса…».

Почему ее уносит от Эдварда? Это река? Она тонет? Чьи-то руки опускают ее вниз, и внезапно тело расслабляется. Странно, что нет больше ненастоящего Гиринга или Шульца, – куда они ушли? Она смогла сбежать?

Жар электрических ламп. Это хуже воронки с водой?

Она просыпается от прикосновения.

Белая рука гладит ее по щеке. Когда взгляд проясняется, она снова видит перед собой Эдварда, и слабая улыбка растягивает ее губы в стороны. Почему-то он весь – белый. Кроме белых волос – белая голова, а теперь и руки.

Не плачь, Эдвард, все хорошо.

И все было хорошо: они остались целыми, вернулись домой. Да, глупо поссорились, но она не хотела причинять вред ребенку.

Вред?

Рука Эл опускается на живот.