Черное солнце

Разница между ним, его рейхом и людьми, которые погибнут за все время его безумного наркотического правления, была лишь в том, что истинно человеческое ему было чуждо. Он был мелким и злопамятным, и просто расчищал пространство. Не для немецкого народа, который был ему нужен только во время словесных выступлений, а единственно для себя. Впрочем, это не мешало Груберу пламенно любить овчарку Блонди, которую он целовал в тёплый нос, в те минуты, когда что-то сродни человеческому поднималось из его бесконечной тьмы на поверхность.

Может быть, это же вызвало в нем и желание проверить на любимой собаке яд, и тем самым убить ее?

Гирингу требовалось что-то новое, другое. По его подбородку текла теплая, густая слюна. Идиотская гримаса исказила лицо, но во взгляде Херманна успел показаться след мысли.

Он все решил.

Он знал, кто ему нужен, – этот тощий Кельнер, чья фамилия нелепо перекликается с названием служек в пивных и кафе.

Гиринг видел его досье, и даже если не запомнил всего, – к этому он мог вернуться в любой момент, – то главное прочно засело в его памяти: Кельнер был не кем-нибудь, а сотрудником берлинского филиала «Байер», той самой фирмы, которая еще в 1898 году стала выпускать героин.

Рейхсмаршал улыбнулся как мог: решение было найдено, Кельнера стоило пригласить в дом Гиббельсов ещё раз.

К тому же, маленькая Агна Кельнер, эта прелестная девочка, весьма понравилась ему. Но, – тут от беззвучного смеха тело Гиринга заколыхалось, – малышу Йозефу, этому воробью с хромой лапкой, она полюбилась куда больше.

В этом Гиринг не сомневался, – он видел, каким вожделением горели глаза Гиббельса, когда он смотрел на фрау Кельнер.

Заметил он и то, как Гиббельс, уверенный, что в толпе Груневальда он останется незамеченным, не мог отвести свой черный взгляд от Агны. Словно не просто желал ее тело, но хотел гораздо большего – завладеть душой, высосать ее, смакуя, по капле из драгоценного сосуда, более всего в котором лично его, Гиринга, пленяли чудесные глаза.

Яркие и блестящие, они были преисполнены того огня, которого жаждет сердце. Если же сердца, как в случае с «великолепной четверкой» нет, – то желание греться у этого пламени меньше не становится. Напротив, в том, чтобы погасить такой чистый свет, заключалась своя особая, извращенная прелесть и привилегия.

***

Свет в кухне зажегся, Эл порезалась и вскрикнула, поднося палец к губам.