Черное солнце

В самом деле, отправляя Эшби и Милна в Берлин, он и подумать не мог, что результат окажется столь быстрым и восхитительным: первый же день в городе принес им неожиданное знакомство с самим Гирингом. Конечно, отдавая приказ о приобретении Merсedes Benz-770 для их поездки, Баве рассчитывал на то, что это произведет эффект. Но такой? Нет, на столь большую удачу генерал и не надеялся. А может быть, – подумал он, – все дело в том, что он давно разучился мечтать?

Баве откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и блаженно улыбнулся.

Ставка сделана, дорога открыта. Было ли ему страшно? Ничуть. Как и не было иллюзий по поводу того, что происходило сейчас в Берлине. Его даже не удивляла молниеносная скорость, с которой Грубер и его приспешники разворачивали по всей стране красные лоскуты своих флагов. Им требовалась жертва. Много жертв. А каким числом, сбитым из самых обычных людей, жертва будет принесена на общий алтарь их раненого, изнеженного самолюбия, на деле не способного вынести ни единой капли критики, значения не имело.

Но Баве был доволен: он не ошибся в Милне. Удивительно, как этот парень снова и снова выкручивается из поворотов, которые не пощадили многих других. Да, – с усмешкой подумал генерал, – сейчас ему еще сложнее, чем раньше. Ведь теперь он отвечает не только за себя, но и за Эшби, которой Баве по умолчанию отвел в этой миссии, не имеющей конца, роль сладкой приманки.

И, – Рид растер ладони от удовольствия, – его расчет оказался более, чем верным. Из сообщений агентов он знал все: о пожаре в Рейхстаге, судилище над группой «виновных», главой которых так удобно было считать – и по указке власти его именно таким и считали – безумного Ван дер Люббе, «диких тюрьмах» гестапо, которая пока не осмелела настолько, чтобы выставлять свои деяния напоказ, а потому проводила «допросы» в подвалах, и… Дахау.

Для многих и многих людей это слово вплоть до 1945 года будет означать название баварского города, но Баве знал: за почти безгласными намеками и знаками новой германской власти стоит гораздо больше, чем утоление жаждущего, «оскорбленного» в первой войне, самолюбия.

Совсем скоро Дахау-город в сознании тысяч людей уступит место Дахау-лагерю-смерти. Первому в веренице подобных. Тому, с которого в дальнейшем коменданты будут брать пример издевательств, зверств, травли, «медицинских» экспериментов и… применентя газа в «душевых», на дверях которых, – для большего правдоподобия,– будут прибиты таблички.

«Brausebad».