Черное солнце

Эл, измученная переживаниями, заснула мгновенно, а Эдвард, дождавшись, когда ее дыхание станет ровным и глубоким, переоделся и вышел из дома Кёльнеров, и на скорости более ста километров в час погнал «Мерседес» к дому № 34 на Кайзердамм.

После долгих расспросов Элис наконец-то назвала имя, а потом обняла Эдварда, и только это немного замедлило его гнев. Теперь же, круто разворачивая «Мерседес» на площадке перед домом Гиринга, Милн был очень рад, что сейчас его никто не задерживает.

Он удивительно легко, – до абсурда, – проник в комнаты министра.

Хотя «проник» – это, пожалуй, слишком сильное слово. По пути на второй этаж фешенебельного дома ему никто не встретился.

Может быть потому, что охранять дядю Херманна было не самым приятным занятием, а охранять пьяного дядю Херманна, обколотого наркотиками, – тем более.

Невменяемый министр, – вот что увидел Милн, когда остановился у края красивого персидского ковра. Золото, хрусталь и снова золото, – такими, в общем обзоре, были покои рейхсмаршала, давно переставшего быть героем войны.

Пара золотых шприцов с остатками наркотика валялась возле его толстого тела, нелепо растянутого на ковре рядом с кроватью. Несколько минут Эдвард молча смотрел на него, решая, что именно стоит с ним сделать, как вдруг тело у его ног пошевелилось, собралось с силами и бессвязно пробормотало:

– Ка-а… Ка…рин…

Рука с толстым запястьем потянулась к ноге Милна, и на удивление крепко вцепилась в лодыжку блондина.

– Ка-а-а…

– Нет, Херманн, это не Карин.

Взгляд Гиринга никак не мог сфокусироваться на высоком человеке в черной одежде, но он без слов понял не прозвучавший вопрос, сказав:

– Потому что она умерла. Умерла, слышишь!

Рука медленно разжалась, выпуская ногу Милна, и Гиринг зашевелился в тщетных попытках узнать автора этих слов или хотя бы голос, который их произносил.

Эдвард, опустившись на колено, крепко схватил его за волосы, и тихо произнес, вдавливая каждое слово в мозг министра, разъеденный наркотиками:

– Ты понял меня, Гиринг?

Эдвард с ненавистью посмотрел в плывущие перед ним глаза.

Вялый кивок головы, и губы, сложенные трубочкой беззвучно ответили «да», и Милн продолжил:

– Если ты еще раз тронешь Агну Кельнер, я сдам твое секретное досье фюреру, а потом вобью гвозди в твою голову и подвешу тебя на Александерплатц, пока твои руки не выйдут из суставов, и ты не попросишь меня о смерти.