С тенью на мосту

Покатая крыша навеса никак не давала Ладо занять устойчивое положение, приходилось нагибаться вперед, скользить, стараясь не упасть, а старик, скаля зубы, только и ждал, когда тот совершит ошибку.

– Мне нужны еще доски! – крикнул нам Ладо.

Тито стремглав забрался по лестнице.

– Вот доски, давай, папа, толкай его внутрь!

Подобравшись ближе к окну, Ладо замахнулся на старика, по-прежнему не желавшему уходить, и швырнул в него доску. Старик взвизгнул и отскочил внутрь, в этот момент Ладо успел схватиться за створку окна, открывающегося вовнутрь, и потянуть на себя, но старик, сделав прыжок, вцепился зубами в его руку.

– Ах ты, черт! – заорал Ладо. Он выхватил молоток из кармана и, что есть силы, стукнул старика по голове. Яростно заверещав, старик отпустил руку и спрятался в глубине чердака.

Когда заколотили окно, Ладо показал руку.

– Смотри, как прогрыз, ну и зубищи. У обычных стариков к этим годам их и нет вовсе, а у этого, ты погляди, как у клыкастой собаки.

Заколотив дом до основания, мы все трое стояли красные, шумно дышали, будто только что пробежали несколько километров, и озирались по сторонам, словно кто-то, вот-вот, откуда-нибудь должен был выскочить.

Тито достал из кармана самокрутку, чиркнул спичкой и закурил.

– Да, папа, я курю. Я уже давно взрослый. Нечего на меня так смотреть, – сказал он укоризненно вопрошающему отцу.

– У тебя есть еще? – спросил Ладо.

Тито, молча, достал из кармана еще одну самокрутку и протянул ему.

– Можно и мне? – спросил я.

– Ладно, дай ему, – вздохнул Ладо, – сегодня можно, день слишком тяжелый, а вообще, Иларий, никогда не кури. Это все дрянь.

Солнце двигалось к закату, когда мы втроем хоронили Бахмена, и я пребывал в каком-то странном оцепенении, будто мою голову сковал мысленный паралич. Так закончился путь славного старика, моего лучшего друга. Сгущались сумерки, усилился ветер, поднимая осыпавшуюся пожелтевшую листву и гоняя ее в маленьких пыльных водоворотах.

И снова, где-то спрятавшись в синеве, закричала та страшная ночная птица, протяжно нарушая тишину холодного осеннего вечера. Еще долго, склонив головы, мы стояли возле свежей насыпи земли, каждый думая о чем-то своем, а когда двинулись домой, птица все продолжала надрывно кричать, будто больше всех скорбела по доброму старику Бахмену.

10

Оцепенение, настигнувшее меня, не покидало несколько дней.