Как я был поэтом. Повесть

Для чего он светит,

Не понять тебе,

Но нет сил не верить

Ветреной судьбе…

И зачем неясно

Ты идёшь, ходок —

Всё равно погаснет

Жизни огонёк,

Всё равно не станет

Твоего пути,

И тебе, мой странник,

Незачем идти.

Это был стишок из последнего школьного года, а новой осенью – «студенческой» – всё оказалось сложнее. Денис Першин, вероятно, лучший мой товарищ с первого курса, стоял как и я – осень, зиму и весну – весь учебный год – «на вылет». Он ко всему происходящему относился спокойнее и не боялся попасть в ВС или в ВМФ, когда в итоге вылетит с этой учёбы.

Чем он мог мне помочь, хоть чем-то отвлечь меня от моей депрессии, – так это игрой в шахматы, в шашки и в «точки».

В шашки побеждал он, в шахматы я.

Я посвятил ему куплет:

Денис

Першин!

Женись

на миллионерше!

По «точкам» мы с ним играли «матч на первенство мира» из 24 партий. Одна партия могла длиться долго – до нескольких недель – мы не спешили делать ходы, комфортно думали над ними часами; и скучнейшие лекции проходили незаметно, грусть отступала.

При счёте 5:5 не сдавший летней сессии Дениска ушёл в армию. Контакт с ним с тех пор поддерживал Дима Романов – душа и стержень нашего потока, курса, всего факультета.

«Все поэты немного сумасшедшие», – так утверждал Олег Пащенко, поэт, прозаик и художник. Про себя он любил говорить примерно так:

У Олега

у Пащенко

Три побега

из Кащенко.

Олег тогда был очень талантливый, но ещё более мрачный и зловещий.

У Олега Пащенко были друзья-старшекурсники – авангардные художники и «рок-музыканты».

Я совсем не умел рисовать, терпеть не мог «рок-музыку» и «попсу», а в знак протеста слушал «Ласковый май». Но любых старше первого курса студентов я уважал, смотрел на них во все глаза и слушал их с открытым ртом.

В особенности я уважал и любил Диму Гуськова – очень милого, спокойного, скромного и доброго человека… художника и поэта. Дима Гуськов и Олег Пащенко родились в декабре с разницей в один год и один день.

От Сологуба (боявшегося декабрей и пугавшего декабрём) я старался перенять высокую стихослагательную технику, и это было сложно; зато я легче лёгкого усвоил для себя его убийственное мировоззрение, совсем не подходящее 16—17летнему юноше. От «попсы» и «рока» меня тошнило, от Сологуба я погибал; а от «Ласкового мая» грустил – благодаря этой грусти я в итоге выжил.

Каждое утро я слушал по радио новости спорта, погоды, а также популярную музыку.