Пять её мужчин

Она не хотела дочери, и то, что развивалось в ней месяцами, не должно было быть одного с нею пола.

«Что за ужасное стечение обстоятельств?! – всё мучительнее сверлила мозг мысль Энн Хауард.

Разочарование, которое постигло женщину, застало её врасплох, ещё не оправившуюся после кошмара родов, по силе было несравнимо ни с чем. Она никогда, никогда так ужасно не страдала, а дальнейшая жизнь, вынуждавшая её созерцать изо дня в день, год за годом своего ребёнка, который сначала принёс ей жуткую боль, а потом забрал всю радость от своего появления на свет, должна была стать для неё настоящим наказанием, проклятием на земле.

С этими мыслями она вернула мужу ребёнка, снова устроилась на подушках, подтянула одеяло к груди:

– Забери, я очень устала!

Дочка снова оказалась на руках Калеба, и эйфория от сознания этого опять взяла над мужчиной верх. Он не обратил внимания, что уж слишком холодно звучал голос жены. Но ведь она и правда долго мучилась родами, должен был бы он напомнить себе.

Ворочалась в руках отца, немного кряхтела и… была совершенно очаровательной крохой, по мнению Калеба, которое, видимо, могло быть субъективно, если бы скоро не случилось нечто, чего не ожидал её отец.

***

Энни даже и через несколько дней после родов выглядела так, словно не оправилась, а только ещё тяжелее восприняла пережитое. Она отказалась видеть дочь, даже смотреть на неё не хотела, словно один вид миленькой девочки, бывшей порождением её плоти, результатом больших усилий, не смущал её, но вызывал отвращение.

И сложно было сказать, кого она презирает больше: свою дочь, которая недавно родившись, уже оказалась нежеланна, не нужна, хотя ждали её нежно, сердце принимало и чувствовало её, лишь затем, чтобы отвергнуть, или себя, которая не смогла повторить старую жизнь, воспроизвести ребёнка, другого, но неотличимого от того, который был потерян… Дочь не могла заменить для матери сына…

И с этим девочка должна была столкнуться, но, слава Богу, значительно позднее…

***

Пока Энн болела, а затем сложно и медленно восстанавливала организм, раздираемый уже не физической, но эмоциональной болью, дочь её жила без имени.